бабочки в животе

тэхен-а: «чонгук? чонгук чонгук блять может ты ответишь потому что я вижу что ты в сети»       Отправлено в 11:24 p.m. Не прочитано. Чонгук действительно в сети, но смахнул все уведомления с ярко горящего экрана.       Глаза неприятно жжёт. тэхен-а: «хорошо ладно я понял… в общем ты же придёшь завтра? скажи что да я прошу потому что ты же знаешь я нЕ ВЫДЕРЖУ ЕСЛИ ОСТАНУСЬ ОДИН ЧИМИН ПОЗОВЕТ ЮНГИ-ХЕНА ТЫ ЖЕ ПОНИМАЕШЬ- я ну… собираюсь ему признаться???»       Отправлено ровно в половину двенадцатого. Чонгук рвано вздыхает и выключает телефон, отбрасывая его на покрывало, поверх которого он бесцельно лежит уже несколько часов — сил нет даже сменить одежду на домашнюю, не то что расправлять кровать, чтобы, закутавшись в одеяло, постараться уснуть. чонгук: «разве... разве вы уже не встречаетесь?» тэхен-а: «нет???? ты что думаешь я бы не сказал это в первую очередь тебе?»       На полке одиноко горит ночник — жёлтый свет падает на стену совсем слабо, скоро, наверное, придется менять лампочку. Где-то на столе, среди завалов из мятых листов и тетрадей, второй день остывает чай.       Утром мама в очередной раз выльет его в раковину, а Чонгук не услышит, как она заходила в комнату.       Глаза все еще неприятно жжёт. Чонгук смаргивает горячие набежавшие слезы, позволяя им скатиться по своим впалым щекам.

***

      Чонгуку душно, руки пробирает мелкая дрожь, а лоб покрывается испариной.       В животе перекатывается липкое предчувствие чего-то неприятного, пока за стеной раздается шум музыки, разговоров и смеха — в ванной комнате, в которой он забаррикадировался, поставив к двери непонятно откуда появившийся стул, раздается гулкое эхо. Чонгук продолжает машинально тарабанить ногой по молчаливой стиральной машинке под собой.       У него нещадно сохнет горло. Он делает еще глоток уже тёплого соджу, бутылку которого выкрал с общего стола в гостиной. Чимин, хозяин их сегодняшней пьянки (родители уехали на дачу до конца выходных, какое чудесное совпадение), вряд ли будет искать пропажу, потому что весь вечер стремительно тонет в литрах рома с колой и водки, которую притащил его хен, который аж на втором курсе и хрен его знает, как Чимин, который вроде как еще десятиклассником с утра был, на него вышел. Намджун, кажется, так его зовут, вроде пришел даже не один — Чимин пьяно пищал от восторга и закидывал в себя шоты водки с соком за здоровье новоприобретенных хенов один за другим.       Именно на этом моменте Чонгук понял, что ловить тут, кроме открытой бутылки соджу, на которую все забили, больше особо нечего. Ловить пьяного Чимина по квартире тоже желания не было.       Так что Чонгук, он тоже, наверное, своего рода пропажа сегодняшним вечером.       Которую тоже вряд ли будут искать.       Тэхен, всю дорогу взволнованно теребивший его за рукав толстовки, растворился в толпе за первые полчаса — Чонгук даже не пил еще в то время, но момент, когда вдруг оказался в компании одной только стиральной машинки в ванной комнате с побитой голубой плиткой по стенам, все равно упустил. Где-то внутри свербит тупая боль, которой Чонгук адресует мысленный тост и глотает еще сладковатого соджу.       Дисплей телефона, который, сука, тоже скоро предаст и отключится, сообщает время — давно перевалило за полночь.       Чонгук, допив остатки соджу в один глоток, надеется, что Чимин не обидится, если он не будет помогать ему разгребать беспорядок на утро и разгонять народ, а уедет домой прямо сейчас. Надо только успеть вызвать такси, пока аккумулятор еще хранит десять заветных процентов.       Вдруг за дверью, как будто близко совсем, раздается какая-то невнятная возня. Чонгук, у которого замерла даже нога, методично тарабанящая по стиралке, сколько бы ни прислушивался, но так и не смог понять, кто это оказался в коридоре, выпав из общего шума вечеринки.       Спрыгнув на кафельный пол, Чонгук отодвигает стул от двери и высовывает голову наружу — в коридоре темно, только сквозь стеклянные вставки двери в гостиную падают прямоугольники света.       Но отсутствие света не мешает Чонгуку разглядеть два силуэта, неловко прижатых друг к другу у одной из стен, и вдруг почувствовать, как колени, крупно дрожа, подгибаются, будто прострелили, пока где-то внутри как будто прутами все стягивает, скручивает.       Потому что Чонгук узнаёт. Не видя лиц, не слыша голосов, но чувствуя все нутром, которое скоро, кажется, сгорит дотла в адском огне, распаляющемся внутри.

«Грохнусь вот-вот, когда проволоки гнут прямо в живот».

      Чонгук мешком оседает на кафельный пол, ввалившись обратно в ванную — дверь со щелчком закрывается следом. Перед глазами остаются только стены с побитой местами голубой плиткой.       Сковывающая боль, которая, сжав все его слабое тело в свои губительные тиски, так же внезапно отступает, сменяясь удивительной лёгкостью — Чонгук поднимает руку, чтобы стереть со лба крупные капли холодного пота, и удивляется тому, какой той самой лёгкостью было наполнено простое движение.       Чонгук чувствует, что будто изнутри наполняется бесконечным потоком воздуха, что вот-вот — и сам вспорхнет.       Живительная лёгкость быстро сменяется болезненным осознанием, которое выступает прозрачными слезами в покрасневших глазах и рвётся отчаянным криком из глотки, отлетающим эхом от побитой плитки на стенах.       Потому что Ким Тэхена в темном коридоре сейчас целует не Чон Чонгук.       Потому что Ким Тэхен далеко не Чон Чонгуку сегодня вечером все-таки признался в любви.

***

      — Ты похудел, — это Тэхен говорит за одним из обедов, внимательным прищуром оглядев подошедшего Чонгука с головы до ног — тот застывает с подносом в руках, так и не сев за их общий стол.       Где-то по спине прокатывается мелкая дрожь, пальцы вдруг сжимают красный пластик подноса сильнее, чем то требуется.       Но никто не обращает внимания, потому что столовая гудит перерывом между третьим и четвёртым уроком. Даже Тэхен, все еще смотрящий на его в упор, непонятно что пытаясь высмотреть в его измученном бледном лице — именно так мама описала Чонгука с утра, когда закрывала за ним дверь, — ничего там не находит.       — С чего бы? — отмирает и снова пытается принять непринуждённый вид. Он плюхается на отодвинутый стул и, продолжая сгорать под чужим взглядом, медленно расставляет еду. Смотрит на холодную лапшу, которая равнодушно смотрит на него в ответ, привычно берет палочки, привычно делает обреченный вдох и старается не думать о вкусе, но тот уже будто въелся в железы.       Все в этом дне привычно, на самом деле.       Кроме Тэхена, который не отстаёт со своими дурацкими вопросами:       — Только лапша? — кивает на чужую миску.       Чонгук честно не понимает, что он от неё хочет.       — Да? — бросает в ответ, вопросительно подняв бровь.       — Мало, — Тэхен поджимает губы и безапелляционно принимается перекладывать ему свое кимчи.       — Я ем так каждый день, — тоже из привычного. Чонгук безуспешно пытается отодвинуть свою порцию из-под раздачи.       (Что-то еще просто не лезет — некуда).       Тэхен вдруг смотрит на него серьезно, прекратив свой марафон щедрости. Чонгук дышит чуть спокойнее, потому что еда в его миске наконец прекратила прибавляться.       — Мы обедаем вместе каждый день, — с намёком говорит Чонгук. — Ты только сейчас понял, что я могу есть только лапшу из всего того, что нам предлагают?       — Щеки совсем впали, — пропуская мимо ушей слова Чонгука, комментирует Тэхен, поставив подбородок на подставленную руку. — Осунулся весь…       — Тэхен, — смотрит умоляюще, поджимает губы, потому что хватит. Достаточно уже, честно. — Все в порядке. Я просто выматываюсь из-за учёбы, ты же знаешь.       В этом дне все действительно привычно.       Чонгук говорит одно и то же день ото дня — уже не утруждает себя новыми лживыми фразами.       Только сегодня Тэхен не шаблонный совсем какой-то — все никак не унимается:       — Ты не расскажешь мне, да? — вдруг грустно совсем в ответ, понизив голос — он же и так космический, ты совсем смерти моей хочешь, тряхнув головой — чёлка падает на глаза. Чонгук привычно хочет поправить, коснуться, пропустить медовые пряди сквозь пальцы — Тэхен покрасился на днях, ему так хорошо, боже, какой ты красивый.       Чонгук привычно игнорирует свои глупые желания.       Чонгук молчит.

«Трудно дышать, грохнусь вот-вот».

      Больнее Чонгуку живот вспарывает только щемящая тревога, которая смотрит сейчас на него с лица Тэхена — распахнула свои зенки, насквозь сканирует, все, сука, понимает, Тэхену только ничего не говорит по итогу, партизанит с бычьим упрямством, только треплет нервы и заставляет задавать все эти вопросы дурацкие, Чонгуку нутро вспарывающие.       — Не сейчас, ладно? — умоляюще.       В животе бабочки трепещут нежные каждый раз, когда Тэхен на него смотрит так — с доверием полным, чистой привязанностью, и, наверное, любовью, смешанной с неприкрытым волнением, безгранично искренним желанием помочь, уберечь, разделить — все как всегда, все родом из их далёкого уже совсем детства, разделенного на двоих. Тэхен, он всегда таким был в памяти Чонгука, с самого их первого привета на какой-то детской площадке много-много лет назад. Тогда все было так легко и спокойно, только успевай греться под этими ласковыми лучами детской беззаботности, ловить моменты и громко смеяться — просто так, потому что хочется. Потому что детская душа так чувствует. Смотреть на солнце и жмуриться, бежать по свежей траве, держась за руки. Валяться бок о бок на щекочущей зелени, устав, и видеть отражение бескрайнего неба в смеющихся глазах друг друга.       У Тэхена глаза невозможные совсем, всегда такими были, в самом деле — и вроде у них обоих карие, но у него они как будто искрятся изнутри, огоньком светятся, греют Чонгука, который в них всегда был готов потеряться раз и навсегда.

«Ты как солнечный луч, ранишь насквозь».

      Того самого солнца, на которое вы, жмурясь, смотрели, держась за руки, чтобы не навернуться с очередного покоренного холма.       У Тэхена глаза невозможные совсем, и Чонгуку бы не смотреть в них больше, никогда больше, потому что там читается каждое отчаянное «пожалуйста, не закрывайся от меня», впиваясь точно в сердце и сжимаясь вокруг горла петлёй, потому что Чонгук ему ничем абсолютно ответить не может, у него же… теперь бабочки в животе по Тэхену трепещут.       У Чонгука по Тэхену бабочки в животе — все нежные, как одна, трепетные, хрупкие, может, голубые, может, белые, может пёстрые. Чонгук в Тэхене потерялся раз и навсегда, еще давно, когда был юным совсем, маленьким, глупым (сейчас не поумнел ни на йоту), и вся любовь эта сейчас тоже глупая ужасно, все бабочки в животе трепетно взращиваемые — дурацкие.       Никому ненужные.       Один Чонгук над ними чахнет, как над златом, никого не пуская дальше положенного. С каждым днем чувствует все четче, как они крыльями щекочут ему измученную душу, задевают самые тонкие струны, которые не поют от любви, а рвутся одна за другой, со свистом прорезая воздух. Рвутся, заставляя рыдать по ночам от нестерпимой боли, разрывающей пульсирующее нутро.       У Чонгука по Тэхену бабочки в животе — трепетные, нежные, хрупкие.       Чонгук молчит, умирая внутри с каждым взмахом чужих ресниц — точно как крыльев одной из тысяч его любимиц, которые скоро, он чувствует, принесут на них его погибель.

***

      У погибели чёрные волосы, коллекция просторных толстовок, неуд по физике стабильно третий год и исключительный талант выкручиваться из неприятностей так же быстро, как в них же встревать.       Все это Чонгук узнал через неделю после того, как Тэхен начал встречаться с Мин Юнги.       Сейчас же Чонгук игнорирует сочувствующий взгляд Чимина, когда они сидят напротив друг друга на очередном обеденном перерыве, и лениво болтает остатками безвкусного чая по чашке.       — Почему ты не ел? — вырывает из мыслей до боли знакомый голос. Чужая рука, любовно взявшая за запястье чисто из привычки, жжёт. Чонгук почти чувствует, как там образуются уродливые красные пятна.       — Не хочу? — он одергивает руку, натягивая на пальцы рукава свитера — спасается.       У них за окном ноябрем кроет, все серое, потухшее, застывшее, солнца нет совсем уже несколько дней кряду. Чонгук чувствует, как внутри тоже кроет ноябрем, потихоньку стягивает ледяной бесчувственной коркой, как на лужах поутру, а бабочки чонгуковы безнадёжно бьются об нее, пытаясь пробиться, непонятно только, на что надеясь.       Чонгук чувствует, как сам гаснет день ото дня.       — Врёшь, — щурит глаза, снова смотрит внимательно, как умеет, и Чонгуку хочется то ли завыть во всех голос, бросившись в ноги, то ли дать по лицу горячей пощечиной, оставить след своей ладони на красивой золотистой коже.       Потому что предал он чонгуковых бабочек.       Каждой на крыло наступил немилосердно, раздавил, не глядя, не дал вспорхнуть к синим небесам, прожить свою короткую яркую жизнь. Чонгуку за бабочек, за своих любимиц, за своих ласковых убийц обидно до безумия. Душа воет, покинутая, одинокая, как перст, лишённая последних струн, но Чонгук, он не к ней бежит с утешениями, а к бабочкам, у которых зима на горизонте.       Черноволосая, часто угрюмая, любящая кофе.       Сейчас держащаяся с Тэхеном за руки, пальцами перебирающая его тонкие кольца по всем фалангам.

«Ты мой худший кошмар, демоны врозь».

      Главный же — сидит, смотрит встревоженно, то Чонгуку в пустые глаза, то в его пустую чашку — допил-таки одним глотком, зажмурившись. Ниоткуда так и не выглядывает ответ — только эта треклятая поглощающая пустота.       Горло щекочет то ли от подступающей истерики, то ли от бабочек, жаждущих вырваться на волю, врезаться в лицо того, кто их в животе Чонгука породил.       — У нас скоро урок, — Чимин гремит стулом по бетонному полу и нетерпеливо хватает свою сумку с пола, кивая на выход оцепеневшему Чонгуку.       Чонгук ему первый раз с тех пор, как он привёл в их круг Мин Юнги, искренне благодарен.       Тэхен смотрит им вслед, сжимает руку, лежащую на столе, в кулак — Юнги, недоумевая от такой перемены, несмело мажет по его шершавым костяшкам в последний раз и убирает свою ладонь. Чонгук спиной видеть еще не научился, потому не оборачивается, плетётся, опираясь на плечо Чимина сильнее, чем хотел бы, на третий этаж — у них физика сейчас.       Тэхен прогуливает ее уже которую неделю.

***

      Нежно-голубые. Голубые. Синие.       У Чонгука по Тэхену бабочки в животе — щемили все внутренности, стремясь вырваться наружу. Прожить свою короткую яркую жизнь, расправить крылья в первый и последний раз во всю ширь, почувствовать холод декабрьского воздуха (у Чонгука тоже внутри давно уже стужа самая настоящая…) и пасть от него же, но счастливыми.       На свободе.       У Чонгука закатываются глаза и все конечности мгновенно ломит от жгучей боли, которая утянула в свои цепкие объятия, схватив за горло костлявой рукой и выдавив оттуда стайку его прелестных созданий, его чудесных любимиц, взращенных с нежной любовью на протяжении долгих дней, робко вспорхнувших с губ прямо в пронизывающий мороз безлюдной улицы. Чонгук видит их первый раз в жизни — таких ярких и разных, как мазки краски от руки неаккуратного художника по белому холсту, и хочет крикнуть им, дурочкам, что куда же они. Умрут же, его маленькие, каждая — воплощение чистой любви.       Летят, такие непохожие друг на друга, абсолютно совершенные по сравнению с блеклыми белыми мухами, которые порхали сегодня весь день, заметая все вокруг снегом.       Летят на верную гибель.       Чонгука разрывает на части, пока посреди улицы с фонарями, где зима в полумраке стелется, совсем не по-зимнему вьются его бабочки.       Нежно-голубые. Голубые. Синие.       Такие прекрасные, все до единой.       Но никто не может оценить их истинную красоту — хрупкость их крыльев, легкость в каждом затухающем взмахе, потому что слабые они совсем для холодного вечера с зажженными фонарями по обе стороны улицы. Только Чонгук, осев на колени от слабости — в самый снег, смотрит на них сквозь пелену слез, горячо застлавших глаза, и улыбается, дурак.       Улыбается им, совершенным воплощениям своей любви, которые гибнут от холода одна за другой, пока сухих губ нежно касаются крылья новых, вырывающихся все оттуда же. Из живота, где у Чонгука бабочки по Тэхену бьются в истерике.       Не его, Чонгука, это бабочки.       Не его совсем, и Чонгук улыбается поломано, будучи где-то на грани сознания — тело измученное совсем, обессиленное, потому что вот она — его сила, взмахивает красивыми нежными крыльями прямо у носа. Вырывается из него, покидает навсегда, касаясь потрескавшихся губ, как будто прощальными поцелуями.       Тэхена это бабочки. Все до единой.       Чонгук теряет сознание, обмякая на снегу.       На белое девственное полотно брызжет алая кровь, стекшая дорожками из уголков губ, когда последняя бабочка, насыщенного темно-синего цвета, взмывает в чёрное вечернее небо, где ни звезд, ни диска жёлтой луны сегодня.

***

      Трудно дышать.       У Чонгука трепещут ресницы, грудь будто ссохлась, потому что ему кислород, поступающий в измученные легкие, дают в ограниченной дозе — чтобы не добить, а тот будто не приживается, свистит куда-то мимо.       Чонгук медленно открывает глаза.       В палате светло — сегодня солнечно совсем, красивый морозный день в самом разгаре, пока Чонгук лежит здесь, на белых больничных простынях, которые под ним и не смялись ни капли. Потому что Чонгук, он обессилен совсем, на грани сознания сейчас и все еще пытается выкарабкаться. Сил только нет никаких, совсем, абсолютно.       Потому что зима треклятая со своей морозной красотой у него самое ценное забрала.       Его бабочек. Нежно-голубых. Голубых. Синих.       Любовь его забрала, которая сама чуть перламутровыми голубыми крыльями из лопаток не прорезалась.       Зима у Чонгука самое ценное забрала и беспощадно погубила, потому что не умеет любить нежных созданий тёплой весны, которые питаются нектаром цветов и золотом солнечного света.       Которые не терпят равнодушного холода.       Слух тревожит участившийся писк множества датчиков вокруг, но Чонгук уже не застает прихода врача, потому что тяжёлые веки снова сомкнулись.

***

      — Ты мне слова не сказал, придурок.       — А я же тебя просил, Чонгук.       — Но ты молчал и чуть не сдох, чтобы, видимо, я тебя сам сейчас убил.       Тэхен, ворвавшийся в палату вихрем, не здоровается. Он злющий как черт, да и выглядит соответствующе — волосы после шапки дыбом, щеки красные от мороза, из глаз сноп искр вот-вот вылетит прямо Чонгуку в лоб. Чонгук молча боится на своей кровати и смотрит на него во все глаза, всерьёз переживая за свою жизнь.

«Твой враг номер один».

      Которого Чонгук все еще любит, блять, до безумия, до рубцов где-то у сердца и швов, собравших его растерзанную душу воедино, держащих на честном слове.       Которые Тэхен волен разорвать одним только словом, если захочет (не захочет больше Чонгука рядом с собой в своей жизни).       Чонгук слышал, как медсестра говорила маме о том, что он не переживёт еще одного такого удара.       Чонгук уже неделю торчит в больнице. После прихода в сознание его постепенно вернули к «самостоятельной» жизни — отключили от кислорода, когда он смог дышать сам, убрали кучу трубок от систем, теперь делают только уколы два раза в сутки и водят на процедуры в обед — Чонгук все равно еще немного слаб, чтобы перебираться домой, но хорошо идет на поправку, так что прогнозы врача сейчас довольно позитивные.       — Чонгук… — срывается уже шепотом с губ Тэхена, потерявшего весь свой запал и явившего свою истинную сущность — сломленную, слабую совсем, потерянную, пока они продолжают смотреть друг на друга. — Я думал, что умру, если потеряю тебя.       Тэхен плачет, прижав ладонь ко рту, и смотрит-смотрит-смотрит на Чонгука, совсем бледного, чтобы запомнить, чтобы каждую его черточку навсегда в мыслях отпечатать рядом с тысячами других картинок, с которых на него Чонгук смотрит в самую душу каждый раз.       У Чонгука сердце в груди бьётся, как птица, загнанная в клетку, и хочется только подойти к Тэхену близко-близко, чтобы взять за плечи и прижать к себе, тоже такого же бесконечно больного и запутавшегося.       — Я такой дурак, Чонгукки, — еле говорит Тэхен, не прекращая всхлипывать. — Я такой придурок, господи, просто идиот, — Тэхен стягивает с себя куртку, шарф, снимает свитер через голову и сам подходит ближе, чтобы усесться к Чонгуку на кровать.       Берет его за руки — у Тэхена пальцы озябли совсем, покраснели, костяшки как всегда шершавые. Чонгук проводит по ним большим пальцем и закрывает глаза, когда Тэхен прижимает его к себе, обнимая за шею и зарываясь руками в волосы.       Тэхен пахнет морозом и мылом, у него ребра выпирают непозволительно и позвонки, кажется, можно пересчитать прям так, через тонкую футболку, в который он остался, пока Чонгук несмело обнимает в ответ.       — Ты похудел, — бормочет Чонгук ему в шею.       — Я почти не ел всю эту неделю, — рука в волосах замирает, чтобы через секунду ласково спуститься на спину, прижав к своей груди еще теснее.       — Точно придурок.       Тэхен обиженно толкает его в плечи, когда Чонгук смеётся.       Первый раз за всю эту неделю искренне смеётся, откинувшись к осточертевшему изголовью больничной койки и смотря на Тэхена, который скрестил руки на груди и дует губы — всегда так делает, с самого, черт возьми, детства.       У Чонгука, кажется, по Тэхену бабочки в животе, но в душе так тепло и легко, нисколько не страшно и не больно, потому что Тэхен смотрит на него сейчас, такой родной и бесконечно близкий, и говорит, понизив голос:       — Ребенок, — Чонгуку щемит грудь от этого обращения. — Ты бы знал, сколько я себя сомнениями мучил все эти месяцы.       — Что?.. — слетает шёпотом с губ, а Тэхен только разглаживает невидимые складочки на белом постельном белье и продолжает:       — Наверное, это началось, когда мы с тобой перешли в старшую школу, — Тэхен смотрит в окно. Чонгук неотрывно смотрит в его глаза — скучал, я скучал безумно, как хорошо, что ты здесь сейчас со мной. — Ты так изрос за лето, вытянулся, хоть ты и всегда был красивым, Чонгукки, то в том году просто расцвёл, — он слабо улыбается ему, склонив голову чуть в бок. — На тебя стало засматриваться столько сверстников-       — Неправда, — хрипло обрывает его Чонгук и утыкается лицом в колени — щеки нещадно горят, я не знал, потому что дальше тебя никого видеть не хотел.       Тэхен гладит его по волосам, мягко дёргает за каштановые пряди, почерневшие у корней, и Чонгук хочет остаться в этом моменте еще на подольше.       — Правда, — Тэхен вынуждает его снова посмотреть себе в глаза. — Я столько раз слышал, как девчонки хотели бы с тобой встречаться, и не понимал, почему это не вызывает у меня радости, а только заставляет сгорать от ревности. Чонгукки, я такой идиот, — Чонгук слышит, как его голос снова срывается. — Я никогда не смогу вымолить у тебя прощения, — это Тэхен бормочет на грани истерики и обнимает его за колени. Чонгук только гладит его по волосам — уже снова перекрашенным, пока слышит, как он всхлипывает.       — Ты не...       — Молчи, молчи, я прошу, — не позволяя договорить. — После того, как Чимин познакомил нас с Юнги-хеном, я подумал, что, скорее всего, просто запутался. В тебе, в себе, во всем том, что стало между нами. И.. сделал то, что сделал, — Тэхен смотрит на него снизу вверх покрасневшими влажными глазами, в которых сейчас, кажется, вся тоска мира собралась. — Прости меня, пожалуйста, прости, если сможешь, потому что такие фатальные ошибки не прощаются.       Чонгуку хочется сцеловать все горячие слезы, которые дорожками бегут по впалым щекам — похудел, Тэхен правда сильно похудел, дурак. Выглядит больнее, чем Чонгук, неделю живущий в четырёх белых стенах палаты.       Чонгук наклоняется чуть вперед, беря его лицо в свои ладони, и робко целует в щеку.       (Впервые не игнорирует свои глупые желания).       — А… какие они были, Чонгук? — спрашивает Тэхен шепотом над кончиком его носа.       — Нежно-голубые. Голубые. Синие.       Такие прекрасные, все до единой.