Долго и несчастливо

XIX век. Город Ш’аталад — Весьма похвально для человека его возраста, не правда ли, Генрих? Он кивает. У него не было сомнений, Герман — иностранец, приехавший явно из чужих земель. Сколько же на нем ненужных для этого места тряпок, таких чёрных и, на первый взгляд, зловещих и помятых что живот сводит холодной судорогой. — Генрих, поверь, с нами будет очень легко работать, и ты сам об этом прекрасно знаешь. К тому же, работа не сложная — сходить, вернуться с новостями и взять деньги. Проще ведь не бывает, верно? — Верно. Проще и представить нельзя. Так ещё и отправляются целой группой знакомых людей. Вот только… — Эм, ты, если не ошибаюсь, Генрих, верно? Извини за мой Ш’аталадский. Я могу ошибаться в словах, ведь мой родной язык Розалийский. Будем знакомы? — Они встречаются абсолютно случайно, как возможно, думал Герман. На самом же деле, Генрих следил за каждым его шагом как только увидел. Чужестранцы бывают разные и за ними лучше следить, хуже все равно не будет. Герман протягивает ему руку. Широкая кисть, да и ладонь у него крепче чем ожидаешь от человека, прячущего тело под толстыми слоями одежды, а седую голову под шляпой. — Будем — Короткий ответ, произносить который, молчаливый Генрих привык. Хотя общался, а уж тем более знакомился он крайне редко. Когда их руки сжимаются в приветливом жесте, Генрих ощущает контраст, между светлой, почти мертвенно-бледной кожей Германа и своей: смуглой от загара. Работал он в основном на улице и не стыдился завернуть рукава белой рубашки до локтей, если было жарко. Подчас какая-то маленькая часть него от зависти точила когти о душу при виде богатеньких мальчиков. Красивых, белолицых. С цветущей кожей не знающей солнца и в искусно вышитых костюмах, их аристократы не снимали даже в самую изнурительную жару и гордо шагали в цилиндрах, пиджаках и начищенных до блеска туфлях. — Папочка, папочка! — Маленькая девочка лет пяти от роду в синем платьице с высоким белым воротом и юбкой с белым кружевным подъюбником на всех порах бежит к Герману. Тот сразу обнимает ребёнка бережно подняв над землей. — Что такое, Элеонора? — Девочка кидает недоверчивый взгляд на Генриха и хмуря светлые брови тянется губами к уху отца стараясь шептать как можно тише. — Элеонора, Лотти не пропала, она просто где-то спряталась. Попроси Эмму помочь тебе. Не видишь, я разговариваю? — Устало отвечает Герман поглаживая золотую макушку ребёнка. Малышка обиженно вертится в руках отца, безмолвно прося поставить себя на землю. — Это ваша дочь? — Спрашивает Генрих когда пятилетняя девочка убежала продолжая кричать: «Лотти!» — Да, моя дочь. Их у меня двое — Элеонора и Эмма — Герман выглядит подавленным, словно хочет что-то сказать, но не решается. — Какие красивые у них имена — Генрих кладёт ладонь на плечо нового друга и тот долго хмурится и в уголках его голубых глаз появляются морщинки. — Повтори, пожалуйста, свои слова — Что же он сказал не так? Но увидевший его замешательство Герман смеётся и хлопает Генриха по плечу. — Генрих друг мой, ты не правильно понял. Я же говорил, что плохо понимаю на вашем языке. Повтори свой слова, пожалуйста — И он с улыбкой повторяет. Но когда слова доходят до Германа, тот вновь грустнеет. — Да, разумеется красивые, жена выбирала. Виола всегда говорила: « У красивого человека должно быть красивое имя». Ах, Генрих, как мне её не хватает — Оказалось, жена Германа, будучи немолодой, тяжело перенесла роды, хотя малышка родилась очень крепкой, как и положено дочери сильного мужчины. К сожалению, Виола умерла на следующий же день после родов. Кто-то говорил, что она сбежала. А кто-то, что её убили местные воришки. Так или иначе, больше её никто не видел. — Соболезную вашей утрате. Но, могла ли она убежать? — Герман молчит. Генрих мысленно связывает это с тем, что друг пытается понять смысл и обдумать ответ. — Нет, Генрих, не могла. Какая мать бросит своих детей? Тем более Виола. Как же она лелеяла маленькую Эмму, она даже меня так сильно не любила как её. К стати, Генрих, не желаешь составить моей семье компанию на обеде? — Он соглашается.