Его погибель

В момент, когда ты отключаешь мозг и отдаёшься моменту — тебя никто не остановит. Больше нет страха, волнения, мыслей о последствиях. Не существует запретов и дрожащих на курке рук. Ты просто чувствуешь это. Чувствуешь, как горит в тебе жажда убийства

Как только двери захудалого и по виду, и по самой сути борделя в верхнем царстве распахиваются, начинает веять холодом. За ней и правда было холодно, все-таки осень — не самое приятное время года. Кто бы что не говорил о прекрасных разноцветных листьях, атмосфере тепла и уюта, когда хочется пить горячий, терпкий кофе, заворачиваться в плед и читать. Какого-нибудь Лю Цынсиня или сказочника Мо Яня. Люди так прониклись заботой о собственных мечтах и оптимизме, видя даже во времени слякоти, ветра и гребаных, грязных луж — чудо! Но в этом, ни самом обычном случае холод был не только с уличного проспекта. Причина была, скорее, в вошедшем в эту самую злополучную деревянную, почти дырявую дверь, которая из последних своих сил старалась держаться на петлях. Мужчина, появившийся на пороге, невольно сравнил многих в этом отдававшим дерьмецом и гнильем, местечке — с этой дверью. Такие же жалкие, потрепанные жизнью и даже людьми вокруг. Смотреть больно. Поэтому он и не смотрит, брезгливо поправляя собственную, шляпу. Хомбург, кажется. По крайне мере так сказал тот странный продавец, такой же странной лавки, где водится все, что только есть, кроме того, зачем ты туда пришёл. Дешевый маскарад, мерзость. Мысли были совсем не здесь. Около двери, в той лавке, за барным столиком с кучей маргиналов. Виду мужчина совсем не подавал, имея на себе поношенные чёрные брюки, кажется снятые с трупа, он точно не помнит, а так же странную вельветовую рубашку, в сочетании с не менее странным жилетом. В общем, образ типичного агро-мэна с сигарой, которая при себе, кстати, тоже была, добиться вышло, поэтому узнали его сразу. — Господин Ло, здравствуйте! Вы как обычно? — буквально пропела невысокая девчушка, чуть ли не лежащей на поломанной барной стойке. Даже женщины в этом заведении были весьма отвратительны. И дело даже не в хромающей, для куртизанок, внешности. Если закрыть глаза и желательно уши, можно вполне получить мнимое удовольствие. И то на двоечку. Дело в слащавых языках, которые залезут к вам в задницу, и вылижут там все, лишь бы получить пару юаней за кропотливую работу. Отчаянные. А мог бы он сказать, что не был отчаян тоже? — Приветствую Ли… — он даже не удосужился посмотреть на маленькую, приколотую ржавой булавкой, бумажечку с именем. Слишком мерзко — Ли Сюань. Вы, как всегда, правы. Он даже не смог выдавить из себя дежурную улыбку, испытывая исключительно отвращение и недоумение от этой персоны. От всех персон в этом месте. — Вэнь Цин уже давно спрашивала о вас! Она так тоскует, поверьте, ей будет в радость вас принять! — маленькая девушка была явно воодушевлена, а мужчина удивлён. У проституток есть чувства? И сам же ответил на свой вопрос. Конечно есть. Падшие люди тоже когда-то имели мечты, амбиции, семью и цели, только им сломали крылья. И теперь кровавыми отростками, колом вбитыми в спину, пытаются наскрести себе хоть на что-то, взрастить хоть одно перо. Не выйдет. Но ему даже и не жаль вовсе. Он может лишь нахмуриться на столь «теплые» слова, кивнув. — Вас провести или Вы помните, где покои Вэнь Цин? — Я сам, благодарю — Удачи, Господин Ло! Он идёт по коридору, прекрасно помня, куда. Он здесь не в первый раз, и уже пожалел об этом в миллионной степени. Эта женщина — отвратительна. Но должен признать — безумно красива внешне. В этом ему приходится убедиться ещё раз, как только шумные и грязные ботинки переступают порог маленькой комнатушки. С такой же убитой дверью. Этому месту явно нужен ремонт. Капитальный ремонт. Желательно вообще снести его и все-таки зауважать себя, купив более живую, хотя бы не разваливающуюся хижину, но вот ирония — у них никогда не будет на это денег. Девушкам дарят украшения, деньги, иногда даже что-то стоящее больше пары юаней! Но это совсем уж редкость и здесь представительницы прекрасного пола, только от безысходности. Единственный способ выбраться — быть купленной клиентом. Но у кого из тех олигофренов, разве есть на это средства? Да и желания тоже нет. Явно. Кому захочется тащить в собственный дом, грязную, продажную девку, к которой ещё не понятно кто прикасался. Убожество. — Ло Инь! Ты пришёл! Ещё одна пташка, которой оборвали крылышки. Вот только именно она пришла в это скудное место — сама. По своему желанию, добровольно, называйте как хотите. Об этом она рассказала на вторую их ночь. А на третью вывалила историю всей жизни. Если бы бедная малышка знала, чем ей это обернётся. И все-таки он все ещё не хотел отрицать ее красоту. Женщина, принадлежащая к роду Вэнь — просто не может ни быть хороша собой. Конечно, ее бы желательно отмыть и откормить, но сами данные — вызывают симпатию. Длинные, каштановые волосы, такие мягкие, но в то же время крепкие, напоминающие конский хвост, в который они и были собраны. Осиная талия, худые бёдра и сочная, совсем девичья грудь. Он даже привык утыкаться в неё носом, как бы переводя дыхание после полового акта. У неё была молочная кожа. Такая светлая и гладкая. И правда сравни молоку или большому облачку. Маленькие ладони, ступни, она была такой беззащитной. Но все это, не заставило его проникнуться — даже малейшей симпатией. Она была отчаянна, глупа и принципна. Принципы — признак того, что ты не упал окончательно. Но не тогда, когда они опускают тебя сами. Один из таких был «Лучше умереть, чем веять зло», и он согласен. Ей была чужда смерть. Она так просит помощи? Что ж, ей в состоянии помочь. Когда девушка кидается ему в объятия — он замирает. Когда начинает утирать слёзы, говоря такие сладкие, близкие к слащавости речи, о безмерном уважении и любви — закатывает глаза. Когда медленно избавляется от поношенной, совсем старой одежды — все же приближается. И концом всей этой апатичной цепочки становится поцелуй. Она целуется нежно, а он — очень властно, но совсем не собственнически. Ему плевать на неё, но ему нравится её тело. Она постанывает ему на ушко, прося продолжать, а он сухо обрывает её, надеясь не слышать это глупое щебетание. Он видел, что с ней сделало это место. И слышал слухи. С мужчинами Вэнь Цин была крайне не учтива, даже груба, давая брать себя через долгие протесты. За это она им и нравилась. Игры в кота и мышку, как правило, заводили «охотников». Он находил это отвратительным. Но с ним. То, как она буквально мурчала нежности, плавно проводя маленькой ладошкой по широкой груди, как полностью обнаженная крутилась вокруг, ублажая, как ей казалось, уставшего мужчину. А как прекрасно работал её рот. Видимо, годы опыта, но перед таким минетом — слишком тяжело устоять. Её умелый язычок как будто лез в душу, а ни в уретру, стараясь мнимо приласкать. Разглаживая венки, бугорки, изредка проглатывая естественную смазку. А потом она всегда облизывалась. Он не назвал бы себя приверженцем правильного питания, а она глотала все без остатка, даже изображая удовольствие. Хотя изображала ли, если для неё холодные, скупые взгляды, были сродни счастью? Девочка влюбилась в своего ебыря, как трогательно, только вот опрометчиво и глупо. После этого, он насаживает её на красиво ухоженный ею же, половой член. Редко заботился о том, чтобы подготовить. Знал, что там такая впадина, что в этом нет острой необходимости. И все же, необходимость была, с биологической точки зрения, так что мысли про дырку — скорее акт отвращения. Но Вэнь Цин принимала и ей это нравилось. Ей нравилось, когда именно он обращался с ней грубо, вкладывал в акт всю силу и эмоции. Пусть и негативные эмоции. Ее радовало, что рядом с ней он испытывал эмоции. Жаль только, что он сам эту позицию не разделял. Разрядка к девушке приходила не сразу, поэтому приходилось ждать. Ждать, пока из её слишком громкого рта не польются слишком уже громкие звуки. Он вымотался больше, пока пытался заткнуть ей рот, чем пока исполнял своё дело. Которое не приносило ничего, кроме отвращения. Мнимого отвращения. И все же, она была красива. Поэтому как только прозвучал последний стон этой несчастной девочки, как только Вэнь Цин обмякла окончательно, а в её промежность вылилась белая жидкость, в то же мгновение, в тот же миг, в её сердце прилетела пуля. Стон глушил выстрел, а сперма смешалась с кровью. Будто фейерверк боли, вызванный сторонним наблюдателем её идиллии. Как же прискорбно. Он одевается и приводит себя в порядок, выбросив ко всем демонам и праотцам эту чёртову шляпу. Ло Иня будут искать. Будут искать странного типа, в чёрной шляпе и поношенных штанах. Жаль только, что найдут лишь окровавленное тело шлюхи и абсолютно чистый от следов пистолет. А он лишь выйдет оттуда, тяжело вздохнув от столь нелегкой ноши и поставит галочку над очередным пунктом в толстом, исписанном фиолетовом блокноте. Киллер выполнил заказ. *** Его имя Цзян Ваньинь. Грозный Саньду Шеншоу, как его любят называть в нижнем царстве. Безжалостный киллер, из известного рода ему подобных. Выросший в кровавой Пристани Лотоса. Так называли их дом. От безделья ли или от того, что лотосовый пруд считали заполненным кровью. Кровью убитых ими людей. Обладающий прекрасной внешностью, с грубыми мускулами на теле и точеными чертами лица. Девичьей талией и любовью к фиолетовым одеждам. Имеющий ранг A в рейтинге убийц, а ещё статус того, кого ни разу не ловили. Он исполнял работу безупречно. Цзян Чэн. Его звали Цзян Чэн. Хмурый снаружи, а внутри холодный, неприступный. Цзян Чэн, который был копией собственной матери, ненавидящей весь этот мир. Цзян Чэн, который даже в солнечном и цветущем лете видит больше изъянов, чем прекрасного. Цзян Чэн, который прекрасного не видит вовсе. Он — Цзян Чэн. Прикидывающийся фальшивыми именами, меняющий стиль, образ, на каждый новый заказ. Цзян Чэн, которому так надоело однообразное дело, что он придумывает абсолютно извращённые, замудренные и слишком продуманные способы убийства.Цзян Чэн, который увидел слишком много, для своих лет. Цзян Чэн, у которого никогда не дрогнет и мускула на лице, как только он осознаёт, что под его ногами лежит бездыханное тело. Он топчет это тело, показывая, как ему наплевать на него, его семью, смысл его жизни, на все, к чему он был привязан. Цзян Чэн. *** Нижнее царство никогда не являлось образцом великолепия. Однако стоило признать, что люди жили так, как хотели. Строили огромный дома, заведения, оружейные. С каждым днём все более усиливали охрану, в конце концов развивались. Они были внизу, но в то же время на вершине. Им не был чужд закон, а так же свет. В их городе всегда было темно. Всегда была ночь. Ночное царство — так, тоже любили называть их дом. Дом, рождающий и кормящий преступников, дом, в котором рождаются, чтобы умирать. Дом, от которого веет дорогим алкоголем, тяжёлой травой и кровью. Кровью мирных. Если вы решили найти человека, которому было бы не наплевать хоть на одну букашку, которая плодилась все своё жалкое существование в верхнем царстве — вы сильно ошибётесь. Здесь люди безжалостны и озлоблены. В них вовсе нет ничего святого. Они живут ради себя и дела своих семей. Живут, чтобы однажды умереть. Нижнее царство — пылесборник. В него никогда не попадёт ни один сверху. Зато они могли свободно посещать этот самый верх. Это царство пылесборник, так как именно отсюда вылезают крупнейшие наркоторговцы, насильники, убийцы, бизнесмены в криминальных сферах, мафиози. Известные семьи, иерархическая цепь — все построено на приступом деле. Их мир — под землей, под огромным слоем земли, внизу, но у них есть своя земля. А под ней — горы трупов. Но обременяло ли это кого-то? Нет, совсем наоборот. Люди любили это. Любили свободу, любили отсутствие любых ограничений. Даже милые кофейни строили, только чтобы высмеять тех, кто наверху. Тех, кто живет по законам общества, тех, кто даже не подозревает об свободе, тех, кто становится жертвами. В одной такой кофейне Цзян Чэн и любил собираться с собственным братом. Здесь было тихо. Никаких безумных смехов, неадекватных людей и трахающихся у всех на виду парочек. За то он и любил культурные места в Верхнем Царстве. Можно было включить голову хоть раз, нежели миллиардный из них видеть, как люди любят жить. По вырывать бы им языки. — В общем, она была родственницей Жоханя — со скукой в голосе протянул Ваньинь — Жоханя? Вэнь Жоханя? А теперь вопрос — как самый крупный наркоторговец в царстве — не смог сдержать улыбки говорящий — позволил этому случится? — Он сам её и заказал — Что? — Что слышал, Вэй Усянь — этот непоседливый крикун, с вечно довольной миной и шаловливыми ручками, и являлся братом Цзян Чэна — Вэй Усянем. Его родители погибли, когда он был младенцем. Жители Верхнего Царства, не удивительно, что быстро умерли. Однако его все-таки забрали и о чудо, не в могилу. Так он и вырос рука об руку с наследником влиятельной семьи убийц, и сам стал этим самым убийцей. Ирония судьбы, верно? Их с Ваньином отличало все. Начиная с выражения лица, заканчивая заурядностью походок. Но они были братьями. Больше духовно, чем кровно. Это были нерушимые узы. — Но как же так? Вэнь Жохань и известен тем, что вытаскивает свою родню из всяких ям! — состроил удивлённую гримасу Вэй Ин — Так почему он захотел одну из них туда засунуть? — Все просто. Девка — дура. Не хотела поддерживать семейное дело, считая, что наркоторговля — бред сивой кобылы. И братца своего забрать пыталась. — Цзян Чэн закатывает глаза. Все же какие наивные люди бывают в их порочном мире — Только вот ничего у неё не вышло. Поймали сразу, брата отобрали, пригрозили его смертью. Ну так она и сбежала, имея при себе кучу тайн их супер-семейки. — А получше места не нашлось? Бордель? Ещё и наверху. Там шлюх и за людей не считают — Цзян Чэн бы даже подумал, что Вэй Ин проникся жалостью, пока тот громко не рассмеялся, хватаясь за живот — Ну и дура! И что дальше? — Я получил заказ о её убийстве. Найти её было не трудно, стоило подкупить пару местных. Да и знали её все. Неприступная проститутка. — Даже звучит смешно! — Дослушай — бросил Цзян Чэн, хмуро попивая свой кофе — Пару дней я к ней ходил. Поверь, таких ты в нижнем не найдешь. Красивая и очень осведомленная. Но пустышка, да. Втерся в доверие, а потом и убил. — он произносит это так, будто сходил в магазин за патронами, а ни лишил ими кого-то жизни. — Тебе уж совсем скучно жить, раз ты стал убивать такими способами. Хотя я бы тоже поразвлекся, скинь адресок — брюнет подмигивает, уж больше напоминая клоуна из местного цирка сверху, чем опытного киллера. — И как она умерла? После оргазма? — А ты догадливый. Именно после оргазма. — Ну, не думаю, что она мучалась. Передал тело Жоханю, Чэн-Чэн? — Ещё раз назовёшь меня так — и телом к Вэнь Жоханю отправишься ты — он ненавидел это глупое прозвище. Его называла так дурная сестренка, которая явно умом не блистала. Но брат то! — Его тело ей не нужно. Сам факт того, что их секреты сдохли вместе с ней — и мы с кучей денег в кармане. Жохань человек слова. Вэй Ин зевнул. Его брат всегда убивал по-особенному. От него этой привычки и понабрался. Скучно выполнять одну и ту же процедуру раз за разом, даже не имея возможность как следует развлечься! Смотря, кто перед ними, конечно. Убийство должно быть продуманным и осторожным, но когда это дело твоей жизни — должно приносить и удовольствие. Не счастье, это правда. Хотя, счастлив тот, кто не бывал к Юнмэне. На каждом шагу головорезы. Где уж там спокойствие? — Да ну этого Жоханя! Вечно сидит в своей каморке, а действует чужими силами. Сам бы пошёл и уладил свои проблемы! — не импонировал Вэй Усяню этот парень. На высшей ступени иерархии, а ощущение, будто умер 100 лет назад и поминай как звали. Огонь, символизирующий их семью, всегда горел под ним, глуша свет вокруг него самого. Темный лорд, прелестный король, а толку то? Неясно. — Хуже только Гуаньшань, у нас его потомства пол города ходит, а он и в ус не дует. Владелец сети борделей, видите ли. Как будто сам для себя и строил! Цзян Чэн мог лишь усмехнуться, давая брату подзатыльник. Все таки его не переслушаешь, а отдыхать голове по факту надо. — Нужно отдохнуть. Убийство — совсем уж не простое дело — тяжело выдохнул Саньду, желая оказаться в своём личном гробу, отмирать до Нового, абсолютно бессмысленного, заказа — Да, ты прав. Все же это моральное давление и… — а этого Вэй Ин сказать уж не успел, так как был грубо перебит уставшим младшим братиком — Я не мог заткнуть её. Это было сложнее, чем выстрелить. Это достало и утомило — Ты бессердечный! И в наказание… — Только не наказание. — Я расскажу тебе и о своём дельце, младший брат. — Вэй Усянь был как не кстати воодушевлен, чем приводил Ваньиня в бешенство. Но не выслушать брата он не мог. И совсем не потому-что ты младший, хотя это тоже. — Поступил заказ в общий архив. — В общий? Странно, кто такой отчаянный. — Дослушай! Я прокрался туда и прочитаааал. Оно моё, я тебе гарантирую! — На самом деле, Усяню было важно не столько само дело, сколько возможность покрасоваться перед братом. — Молодой выходец церкви. Его дядюшка православный диктатор. Управляет сетью этих самых церквей. — Святоши? И чему ты радуешься? С такой глупостью даже новорождённый справится. — Дослушай ты, Цзян Чэн! — недовольно бурчит Вэй Ин, огрев бедного ладошкой по голове. — Важно то, кто заказал убийство! Элитная банда акционеров. — Из-за информации? Мне кажется у нас слишком много заказов, связанных с информацией. — И в этом ты прав, Чэн-Чэн, но там такая информация! Я хочу попробовать выведать её, это пойдёт нам на пользу. Акционеры! Можно разбогатеть! — Вэй Ин был, как всегда, воодушевлен. Как всегда, весел и как всегда раздражителен. Сильно раздражителен. — А потом убьёшь его? — Разумеется. И заказ выполню, и их подставлю. Матушка будет горда, вот увидишь! — Усянь никогда не пользовался расположением собственной матери. Причина так и не стала ему известна, но он делал все, все, что от него зависело, чтобы вызывать на лице Юй Цзыюань хотя бы мимолётную улыбку. С самого детства так. И Цзян Чэн его понимал. В таких же сложных отношениях он находился с собственным отцом. До одного момента. — Я то увижу, но уверен, что сам справишься? — Именно поэтому я рассказал тебе раньше времени! Мне нужна помощь, младший брат. Я очень разговорчив, легко выведу его на чистую воду, а ты убьёшь его! Круто я придумал, да? — Но в чем смысл? Не проще ли прибить его сразу, как только он все расскажет? — Игры Вэй Ина — всегда были очень неоднозначны, а иногда и вовсе смысла не имели. — Так он и умрет сразу. Мы допросим его в бункере, под пытками, дабы акционеры ничего не увидели. А когда он выйдет — ты выстрелишь в него у них на глазах. Они увидят, что он мёртв, порадуется, а мы отпразднуем победу! Теперь Цзян Чэну не кажется этот план таким уже абсурдным. По крайне мере, не совсем. Да и он будет рад помочь брату, все-таки, он никогда не мог ему отказать. Слишком любил. — У нас есть хоть какая-то информация? Не собираешься ли ты тыкать пальцем в небо? — Его имя Лань Сичэнь. Лань Хуань, но мы можем называть его святоша. Вот он! — Вэй Ин спокойно вытаскивает фотографию их жертвы, слишком пафосно опуская её не стол между собой и Ваньином. А Ваньинь и ответить ничего не смог. Священник, говорите? Да он же Чертов Небожитель! Лицо киллера не выражало ничего, но мысли путались, а мозг выдавал слишком явные сбои. Белоснежные одежды, словно траурные, так величественно облегают точеную, статную фигурку, будто у неё и впрямь нет изъянов. Широкие плечи, грудь, изящные руки. А это просто неаккуратно сделанный кадр! Цзян Чэн и не мог представить, каким он мог быть в жизни. Как его ореховые глаза могли смотреть на людей, тонкие, алые губы улыбаться. Цзян Чэн ненавидел людей, но красоту ценил. И от этого человека веяло чем-то неоднозначным. И Ваньинь уже видел, как красиво будет смотреться смирение на мертвом лице, а алые капли на траурных одеждах. — Эй, Цзян Чэн! Цзян Чэн! Ты вообще здесь? Или придумываешь, как его убить? — даже обиженно бурчал Усянь, тыкая брата в плечо. — Нет. Я думаю о том, есть ли у нас ещё информация? Имя, внешность, статус, это все замечательно, но все же нам нужно больше — Сам я больше ничего не знаю, но знаю ту, кто знает! Цзян Чэн вздохнул, как бы принимая тот факт, что поспит он только в гробу. — Очередная из твоего гарема? — Да. Ты угадал. Она новенькая и много знает! — Нам нужны знания по делу, а ни в области… — Да нет же! — вскрикнул Вэй Ин, мотая головой и руками — много знает в таких делах! Извращенец! — Тебе напомнить, сколько девушек в твоём гареме, старший брат? — Ладно, извращенец я, но ты — явно бесстыдник! А ещё — валишься с ног. Мы можем встретиться с ней завтра — жалобно протянул парень, касаясь ладошкой щеки Цзян Чэна Такая реакция даже удивила его, но возражать он не стал, только тихо кивнув. Что ж, Сичэнь, за тобой вышли. *** — Брат! Дядя просил протереть иконы, а мне уже нужно бежать, ты займёшься? — холодно чеканит парень в белых одеждах, с огромной сумкой на плече. — Прошу, я очень опаздываю. Во двор тут же выходят. Это был огромный, и абсолютно белый дом, с синим, не очень ярко-синим, декором. Их семья всегда любила эти цвета. А раз деньги идут к ним — могли позволить себе и такие удовольствия. Но имели ли они право злоупотреблять ими? Совсем нет. Таков девиз. Вернее, одно из 4000 правил отчего дома. Как скучно и тяжело. По сути, это и было нормой в Верхнем Царстве. В царстве, полным правил и запретов. В Царстве, где ты узник закона и чертовых, ни к чему не приводящих правил. Вещей, которых не хочешь, людей, которых не любишь. Браков по расчёту, убийств невинных и кучи грязи, которую пытались спрятать под жирными матрасами думая, что не пробьют дно. Как правило, дно пробивали. Всегда. И старший сын этого семейства знал о том, какого пробить дно. — Конечно Ванцзи, я протру, вернись к ужину, ладно? — это был его старший брат. И в данный момент любой, кто заглянул бы в этот самый двор, обомлел бы. Обомлел и удивился, что у них даже есть разница в возрасте! Лань Хуань и Лань Чжань. Гордость и Надежда семьи Лань, стоящей первой в религиозном деле, имеющая собственные порядки, собственные устои, даже собственные правила, распространяющие на живущих в комплексе. Они продвигают ожесточённую форму религии, имеющую 4000 тысячи правил. И о Боже, кто бы знал, как это бесило. Но на веку не было ни единого случая, не единого высказанного недовольства. Ведь сам клан создал монах. По таким устоям и следует жить. По таким устоям им приходится жить. — Конечно, брат. Доброго дня — младший хлопнул брата по плечу, скорее удаляясь. Лишь бы дядя не увидел. Но он не нервничал. На его лице не дрогнул ни единый мускул. От слова совсем. Очень многие считали их одинаковыми. Но братья Лань были абсолютно разными людьми. Если старший, Сичэнь, был светским мальчиком, всегда с улыбкой, при параде, учтив и мил, добр и надёжен, его улыбка излучила свет, излучала радость и озаряла буквально всех своей радостью. Сичэнь был послушен, но своенравен. Он спокойно мог переубедить дядю, убедить остальных в своей правоте и спрятать все свои эмоции под маской доброты и заботы. И он таким и был. Заботливым. Любящим. Что касается Ванцзи — он скрывал чувства за абсолютно другой маской. Маской холода, безразличия, маской отрешения и недоступности. Многие называли его эмоциональным инвалидом. Человеком, просто не способным подобное испытать. Человеком морали, который не сможет оценить стараний, лишь стараясь сам. Если воспитание не сделало с Сичэнем ровно ничего, то Лань Чжаня воспитали камнем. Ты живешь по правилам, служишь церкви, не имея личной жизни. Принципов. Своего мнения. Но Лань Чжань имел его. И всех этих людей в рот. Просто не показывал это, в силу того же воспитания. В силу того, что так все считают тебя слабым, но когда ты покажешь силу — сильнее боятся. — Хорошего дня, Ванцзи — Сичэнь радушно улыбается, проводив брата по делам, но затем улыбка сменяется на более интересную. Даже счастливую. Он перемыл все иконы давным-давно, решая, что Ванцзи наверняка о них забудет, а значит — может украсть себе лишний час, сбегав на набережную. Его любимое место. Место, где он всегда отвлекался. Рисовал кого-то, что-то, думал о своём, вынашивал планы и жил. Он жил у моря, вдыхая морской бриз и топча белоснежными ступнями мягкий песок. Жил на закате, переглядываясь с чайками. Чайки свободны, а он нет. Он будто в клетке. Но жалуется ли он? Однажды он возглавит это все и покорно принимает свою участь. Но час. Всего один час. Всего один час он хочет быть счастлив, хочет быть собой, хочет любить все и всех, заниматься делом души, а ни думать о боге, правилах и работе. Как только он приезжает на набережную, поправляя идеально выглаженные белые одежды, становится хорошо. Даже тепло на душе. Он влюблён в море. Влюблён в его фиолетовый отлив в темноте. Влюблён в бурю, приливы, волны. Лань Хуань стоит, оперевшись ладонями о перила, буквально заворожено глядя на воду. Скамеечки, зонты и шезлонги. Людям так нравилось отдыхать здесь. Это место дарило покой. Первому брату так точно. *** — Я не думал, что она живет в верхнем царстве. Нас могут поймать, черт тебя, Усянь — бурчит Цзян Чэн, уже второй день внимательно разглядывающий фотографию жертвы. Будущей жертвы. Он так красив и это так бесит. Так и хочется стереть дебильную улыбку с милого личика. Такова роль киллеров. Убивать. И счастье тоже. — Но нам ведь нужны связи и наверху! И полезно и приятно! Поверь, Гу Сун тебе понравится. — Вэй Ин всегда говорит все с таким подтекстом, что хочется засунуть все это ему в задний, выкинув куда подальше вместе с ним.— Она тихая, но знающая. Ты же любишь не шумных людей? — Именно поэтому ты и бесишь. Именно поэтому. И что, расскажи мне, мы забыли на ебаной набережной? Ты ее после дачи показаний утопить решил? — Думать только о плохом или о том, о чем не надо, какое-то кредо в жизни Ваньиня. Дерьмовое кредо. — Эй, всех женщин в своём Гареме я безмерно уважаю! Если и топить, то только странных придурков на причале. Раскрыли уши и сидят, уф! Гарем Вэй Усяня — вторая вещь, после отца, которую искренне презирает Цзян Чэн. И дело даже не в ревности, а том, насколько мерзко, по его мнению, иметь кучу женщин, а они ещё и знают об этом, живут в полном согласии и видят в нем хозяина. У Вэй Ина даже есть трон. Трон! Падшие женщины, падшие. И встречаться с одной из его представительниц, на какой-то набережной, совсем не хотелось. Даже наоборот — хотелось послать. Однако, для дела ты полезешь в самое неизведанное дерьмо этого мира. И Цзян Чэн лезет. Лезет, ведь это то, ради чего и зачем он живёт. Он киллер, он не может по другому. Как только в поле их зрения появилась, та самая, предполагаемая девушка, Вэй Ин тут же засиял. Мерзость, Боже. Бедный парень сразу же побежал заключать худощавую блондинку в свои цепкие руки, вызывая у своего брата рвотные позывы. Страшные рвотные позывы. — Гу Сун, это мой брат Цзян Чэн. Цзян Чэн, это моя наложница, Гу Сун — Усянь, как всегда, лучезарно улыбался, заставляя Цзян Чэна поперхнуться. Ну что за бесстыдство. Она ещё и нормально реагирует на этот ярлык? На сколько низко можно пасть бедным девушкам. По той причине Ваньинь и решил, что отдаст предпочтение парням. Слишком уж боится превратить жену в рабыню. С его нравом никто не совладает. — Так зачем мы на гребенном море? У меня песок в ботинках — продолжает жаловаться Цзян Чэн — Ах, простите, господин Цзян, я увлеклась. — она даже казалось умной, но Ваньинь знал, что только казалась — Я, как вы знаете, живу здесь на постоянной основе и не раз замечала этого человека на этой набережной. Он, кажется, любит это место — Какая ты умная и проницательная, Гу Сун, я влюблён! — Ты в каждую влюблён, заткнись. — под грустный взгляд брата, Цзян Чэн все же продолжил. — Будем вести открытую слежку? Попадёмся. Сразу же. Кое-что он в их работе понимал. А именно то, что все нужно продумывать до мелочей. Всё, даже самое малейшее, абсолютно. К примеру, где гарантии, что жертва появится точно на нужном месте и точно в срок? Или же, что за ним нет хвоста и он о тебе не догадывается? Действует Киллер тихо. Не вызывая подозрений. Даже малейших. Он уходит бесшумно и исчезает, прячась на время в укрытие. Цзян Чэн задаёт себе вопрос — почему взялся за это дело, после удачно завершенного до этого? Наверное, он любил нести несчастья. Карать невинных. Он был палачом с милым личиком. Был убийцей. Киллером. — Знаете что, я считаю это абсурдом. Ну не может человек в здравом рассудке приходить каждый раз, в одно и то же место. Да и кто его выпустит? — Цзян Чэн даже вскакивает, махая руками. — Священник. Сын священника. Без разницы. У него дела есть вообще? Да и. — Цзян Чэн резко оборачивается и замирает. Замирает так, что наверное зареви здесь тысячи диких обезьян, они бы не заглушили собственного биения сердца. Он смотрел на человека, чья фотография у него в руке. И было стыдно признавать, что его улыбка в жизни была намного живее. Черты мягче, а глаза. На свету такие тёплые. Цзян Чэн снова ловит себя на мысли, что любит убивать счастливых. Ведь сам он счастливых быть вовсе не может. *** Лань Хуань замечает чужой взгляд не сразу. Лишь когда все же берет себя в руки и находит силы, чтобы оторваться от изучения моря. Но взглянув на этого человека — сложилось ощущение, что он все ещё глядит на море. Вечернее фиолетовое свечение воды. Его глаза. Такие же глубокие, даже цвет сошел за тот, который он себе воображал. Воображал цвет моря. Сичэнь тепло улыбнулся, как бы здороваясь с миловидным парнем. А он и правда был миловидным. Таким высоким и худощавым, прикрывающий красивое, он уверен, тело огромными толстовками. А лицо. Такой хмурый, но красивый. Смешной и в то же время серьёзный. Сичэнь любил смотреть на людей. Любил их чувствовать, а особенно рисовать. Узнает ли он, что взяв карандаш в руки и зарядившись вдохновением, он нарисует свою. Погибель?