"И вновь я пою..."

Несмотря на отсутствие какой-либо запрограммированной предрасположенности к подобного рода деятельности, Коннору нравится делать уборку дома по воскресениям, когда еда в холодильнике неспешно подходит к концу, когда грузный Сумо, разбросав по дому покусанные игрушки, лежит в углу в ленивом бездействии, когда вся грязная одежда накапливается в корзине с небольшой горкой, когда пыль на заставленных всяким полках пора бы уже протирать, чтобы все награды Хэнка, все памятные безделушки продолжали блистать в своем тихом гордом величии. В такие дни он надевает фартук, чтобы не запачкать футболку, подаренную Хэнком на рождество, поливает реанимированные цветы, любовно перебирает старые вещи, выкидывает застоявшиеся бутылки с пивом и проветривает комнаты, пока не рассудит, что чистота воздуха становится удовлетворительной. Никто его не заставляет, конечно, но Коннору нравится сама мысль о том, что чистая жилплощадь делает его человека немного радостнее, немного счастливее. И он тоже делает. В этот воскресный вечер он убирается снова: неспешно протирает серую пыль на камине, перебирает коробки со старыми делами лейтенанта Андерсона и расставляет их в удобоваримом порядке. Хэнк такой растяпа временами – всякий раз портит его логично рассортированную систему, перелопачивает все вверх тормашками, а потом не может найти ничего из того, что бы могло ему понадобиться, и лишь удивляет закономерно. Коннор прощает его с улыбкой и снисхождением в карих стекляшках и каждую неделю возвращает все на свое законное место. Копаясь в ворохе таких вот коробок, одна на другую похожих, андроид нечаянно натыкается на коробку со старыми виниловыми пластинками. Что она делает под столом, интересно? Коннор заинтригованно присаживается на диван и ставит плотно забитую картонку себе на колени. Беглый анализ текста на пластинках показывает, что записан на них материал сороковых и пятидесятых годов. Лейтенант, кажется, рассказывал, что собирал свою коллекцию винила в далекие двадцатые, когда ностальгия по прошлому веку достигла своего апогея. Тогда же на eBay он купил и проигрыватель по дешевке и назвал гордо и глупо немного – "выигрыватель". В те годы он скупал все, что подвернется под руку. То были хиты его любимых групп, бережно перенесенные на винил в эксклюзивных количествах, сборники классики джаза и просто пластины без конкретных тем и исполнителей. В этой коробке, судя по всему, хранятся черные диски с записями различных биг-бендов. В поле зрения оптического блока Коннора попадает имя Вона Монро на одной из пластинок и Дональда Новиса на другой – исполнителей достаточно популярных. Он аккуратно поправляет их и несет коробку на свободное место прямо под проигрывателем. С некоторых пор Хэнк приучил его слушать музыку. Простая ложь, чтобы расположить к себе внимание лейтенанта – "не то чтобы я вообще слушаю музыку... но хотел бы", – переросла со временем в глубоко правдивое утверждение. Искренняя, чистая любовь Хэнка, его человеческая непосредственность передались и Коннору, и андроид проникся, может, не в той же мере, но смог оценить музыкальное искусство глазами своего человека, его заразительными эмоциями, его горячо увлеченным отношением. Хэнк наполнял Коннора изнутри. Коннор питался его страстью, его постепенно оживающим отношением к вещам, на которые сам андроид никогда не обратил бы внимания. Познавая мир через костыли чужого восприятия, вскоре он выработал и свое собственное, понял эту нехитрую технологию, осознал настолько, что и сам мог бы сказать про себя, что он, простой многофункциональный робот, сможет испытать однажды привязанность к бесполезным и неважным для программы безделицам. Коробка с пластинами опускается на стол. Прозрачная откинутая крышка проигрывателя выглядит слишком соблазнительно – Коннор, не удержавшись, наугад достает из картонки одну грампластинку и осторожно нанизывает ее на центральную ось круглого серебряного диска. Щелкает выключатель. Тонарм с легкой подачи бионической руки плавно опускается промеж тонкой черной борозды и нежно упирается в нее своей острой иголочкой. И в этот момент из "выигрывателя" проливается тихая сладкая музыка. Сквозь слабые потрескивания и грязный шум слышится чарующий джазовый ансамбль скрипичных и духовых инструментов, зернится записанный старыми методами звук. Глубокий баритон вокалиста резонирует с этим трепыханием и вливает в звуковой процессор Коннора нежные слова о любви и томленье. Барабаны в умиротворенной неторопливости отбивают свой качающийся ритм. Коннор стоит, гипнотизируя вращающийся диск, и вслушивается в это гармоничное созвучие. Подумать только – Хэнк любит романтические баллады Сэмми Кэя, но сокрыты они от чужих ушей точно в глубине его широкой и теплой души, как что-то потаенно, мягкое, личное. А на виду – суровые "Рыцари Черной Смерти", дэт-металл и хард-рок из салона машины, такие же грозные на первый взгляд, как и сам лейтенант Андерсон. Но только Коннор знает, каким ласковым и сердечным Хэнк может быть на самом деле. Прямо как следующая песня о любви Расса Моргана. Он вслушивается в мелодичное звучание саксофонов и плач маленьких скрипок. Сквозь них в комнате раздаются шаги. Широкие руки Хэнка обнимают андроида со спины, и колючая текстура чужих уст касается открытой пластиковой шеи. Коннор улыбается уголком губ и накрывает мягкие ладони своими твердыми. — Какое же старье ты откопал, — шепчет Хэнк ему на ушко, а сам неуловимо покачивается в такт неторопливой мелодии и тихо перебирает по полу босыми ногами. — Возраст меня не смущает, — андроид разворачивается игриво, складывая руки на чужие размашистые плечи, и заглядывает в лазурные глаза с нескрываемым чувством, — в нем много нежности. Хэнк хмыкает. Новая песня меж тем льется из проигрывателя в ритме вальса. — Иди сюда, — говорит он и любовно подхватывает Коннора за талию. Вместе они выходят на середину гостинной. — Что вы делаете? — улыбается Коннор, следуя за каждым движением лейтенанта. — Танцую. Не умеешь? — Это похоже на драку? — Боже, просто дай мне руку. Коннор покорно протягивает ладонь. Хэнк обхватывает ее своей, большой и широкой. Следуя за плавной мелодией, они кружат по комнате в неспешном вальсе. Бегло анализируя движения ног лейтенанта, Коннор переставляет свои собственные, учится быстро, молниеносно. — Помнится, в свой первый танец я оттоптал партнерше ноги, — замечает Хэнк с беззлобной усмешкой. — Могу наступить на ваши для аутентичности. — Не стоит. Музыка набирает обороты, ускоряет темп и уплотняется гармонически. Вместе с музыкой ускоряется и танец. И сам Коннор вдруг перенимает инициативу на себя, кружит Хэнка с той рьяностью, с какой отдается всякому делу. Открытые глаза своего человека, его широкая и искренняя улыбка приносят в душу Коннора – или то, что можно было бы назвать у андроида душой, – теплоту умиротворения. Пьянея, они оба вальсируют по комнате, пока не спотыкаются вдруг о спинку дивана. Не удержав равновесие, Хэнк неловко перекатывается через нее на диван, утянув Коннора следом. Оказавшись на теплой груди лейтенанта, Коннор замирает, рассеяно оглядывая чужое лицо. Но глаза Хэнка наполняются вдруг настоящим мальчишеским весельем. Он смеется, тихо, но искренне, развеселенный невероятной глупостью всего произошедшего. И сам Коннор, глядя на этот смех, расслабляется тоже, позволяя легкой улыбке тронуть жесткие синтетические губы. Отсмеявшись, Хэнк касается шеи андроида с затаенной нежностью, заглядывает в две карие стекляшки, полные любви невероятно. Отзвучав в кульминации, музыка успокаивается. Идет на спад возросшая скорость, затихает громогласный смешанный хор. Хэнк глядит на Коннора, поглаживая большим пальцем его прохладный затылок. — И вновь я пою эту песню мою... — напевает Хэнк тихо, мурлыкая слова вслед за вокалистом. Не успевает отзвучать последний аккорд. Коннор подается вперед, накрывая уста лейтенанта своим нежным, но глубоким поцелуем. ...Тебе.