Он все решил зимой

Чан влюблен в Чонина так сильно, до саднящего чувства в груди, до покалывания в пальцах. Он готов до хрипоты звать его по имени, до мышечных спазмов носить его на руках, до головокружения собирать цветы в поле, лишь бы привлечь его внимание. Но Чонин смотрит грустно, слабо кивает головой, не в силах найти слов для отказа, и уходит прочь, не приняв подарков. Это расстраивает. Расстройство не проходит несколько дней, пока Чан вновь не видит высокую стройную фигуру, облаченную в привычную легкую рубаху и строгие брюки. Он как всегда босой, подходит к забору, перебирая в пальцах ветви ивы, кружится в них завороженно, напевает тихо обрядные песни. Мальчишка уже не пугается, только смотрит недовольно, грузно, устало даже. Не обращает внимания на подношения, отходя под самое дерево, прячется. У него волосы отросли в последнее время, но от этого он только притягательнее стал, желаннее. Чан за забор так ни разу зайти и не решился, все наблюдает издалека, ждет, когда до него снизойдут, позволят подобраться ближе. Он мнет в руках дорогой шелковый платок, белоснежный, как волосы и глаза Чонина, и смотрит смотрит смотрит. Платок он повязывает на металлическом пруте, храня в сердце огонек надежды. Ближе к зиме Чан не надеется, что его заметят, но уже по привычке приходит к тому месту, где Чонина каждый раз видит. Он пугается сильно, когда видит мальчишку, одетого все в ту же блузу и брюки, босого, но в том самом шелковом платке. Чонин весь бледный, ноги в первый снег зарывает, улыбается слабо, когда платок красиво развевается на ветру за его плечами. Чан торопится подойти ближе, окликнуть, отругать за неосторожность, но на него вновь смотрят устало, и он проглатывает слова, опуская взгляд. — Мне не страшен холод, — тихо шепчет юноша, но Чан слышит. Он впервые обратился к нему, впервые смотрит прямо в глаза, впервые подходит к самому забору. Чан улыбается счастливо, разглядывает полупрозрачную кожу на лице, протягивая руку. Но Чонин тут же отшатывается, не позволяя прикоснуться. Выглядит напуганным. — Тебе лучше больше здесь не появляться, — чеканит мальчик, отворачиваясь к иве, вновь тихо запевая. Он кружится в танце, используя платок для большей эффектности, и вдруг, сделав резкий оборот, отпускает легкую ткань, позволяя ей взлететь вверх, не пытаясь удержать. Кажется, он все сказал. Но Чан приходит и в другой раз, не решаясь оставить одинокого юношу. Он вновь видит танцы, слышит песни, узнает в них свое имя. Он впервые видит слезы на чониновом лице. Калитка оказывается не запертой, вероятно, она всегда была открыта. Чан пробегает пару метров, собираясь сжать юношу в объятиях, но не может. Он словно воздух проскальзывает сквозь пальцы, от него не исходит тепло. Он проникает сквозь Чана, оказываясь за его спиной, на колени падает, содрогаясь от рыданий. Чан застывает, не до конца понимая, что произошло. Он разворачивается, проводя рукой по волосам Чонина, но чувствует лишь пустоту. Только воздух. Чан рядом приземляется, голову в колени упирая. — Не приходи больше, — сквозь всхлипы выдавливает Чонин, стараясь не смотреть в сторону мужчины. Чан отрицательно качает головой и уходит, не сказав ни слова. Чонин расстраивается, когда ближе к концу лета Чан так и не приходит больше, не улыбается ему, не зовет по имени. Но это хорошо, они больше не будут страдать так сильно. Чан приходит в середине сентября. На нем рубашка почти как у Чонина, брюки строгие и ноги босые. Глаза белые внимательно Чонина разглядывают, а губы в улыбке растягиваются. Он шепчет, что скучал, и песню запевает, ту самую, что поет Чонин одинокой иве. Теперь он может его обнять.