что случилось, почему ты плачешь?

Lauv feat. BTS — Who

      Лучи летнего солнца проходятся по знакомому лицу, которое принадлежит другу детства, выходящему из небольшой маршрутки, где ещё оставалось человек пять. Солнечный свет пробегается по мальчишке, осветляя волосы и кожу на несколько тонов, отражается от белоснежных зубов, что показались из яркой улыбки, ослепляя, кажется, больше, чем само небесное светило, и это вызывает ответный мягкий подъëм уголков губ и махание ладони из стороны в сторону в приветственном жесте. Тепло.

***

      Феликс снова приехал на несколько дней позже. Сколько бы раз он не пытался утверждать и стараться, что в следующем году обязательно прибудет в одно и то же время, что и старший, и у них будет больше времени, чем три месяца, но постоянно что-то оттягивает это. То билетов не было, то учëбу продлили, то в городе не законченные дела требовали скорейшего их решения.       Ли Феликс — стесняшка австралиец с корейскими корнями, юноша ростом в 173 см, с холодным блондом, который прекрасно играл на фоне медовой кожи, где местами были его любимые веснушки. Телосложением он был крепок, но рядом с старшим казался совсем крохотным малюткой. Его можно было называть своего рода мальчик-солнышко с яркой улыбкой. Он был таковым... Был, пока не осознал суть этого жестокого мира, поэтому сейчас более тихий и, кажется, закрытый? А ещё он боится влюбиться.       Хван Хëнджин — родился и живëт в Корее, уверенный юноша с каштановыми локонами, и выше Ли на, примерно, сантиметров 10. У него очаровательная родинка под левым глазом, и милые ямочки на щëчках, когда он обворожительно улыбается, растягивая пухлые губы от уха до уха. А ещё он влюблëн.       И они здесь — у родственников в деревне. Двое друзей каждый год встречались на одном и том же месте и почти в одно время — на выдуманной остановке при въезде на второстепенную дорогу — не раньше и не позже. У младшего в руках спортивная увесистая сумка, а сам он смущëнно смотрит исподлобья на Хвана, боясь, что его отчитают за опоздание. Но тот, вместо ожидаемого, руками начинает взъерошивать пряди на макушке, умиляясь фырканию.       Это будет последний год в школе, и они серьёзно задумываются, как сложится дальнейшая жизнь?

Billie Eilish — hostage

      Мир, в котором происходят события довольно странный. Человек вправе сам выбирать свою родственную душу, пропитываясь чувством любви, и если всё взаимно, то пары становятся нерушимыми. Никем и ничем. Всё прекрасно и замечательно, если бы не одно но.       Но если признание отвергнуто — человек умирает внутри. Он умирает душой. Через некоторое время таких людей невозможно узнавать, так как душевная энергия покидает тело, иссушая его, оставляя только оболочку. Безэмоциональное состояние, в котором находится человек кажется пугающим — им нужен чуткий уход, ведь сами они не способны ни на что: даже выполнять жизненные функции и обеспечить себе элементарную безопасность. Их вправе убить или же оставить на вечное сохранение лишь соулмейт, который не принял решение быть вместе.       Для таких существуют специальные учреждения, в котором 500 маленьких палат по пять квадратных метров на одного "мертвеца". Именно туда, по решению отказавшегося, отправляют несчастного, где тело помещается в вертикальную капсулу, и подключаются аппараты, следящие за состоянием, погружая того в вечный сон. Его сердце останавливают, а мозг сохраняют, следя за его еле заметными импульсами.       Можно ли оживить их?.. Никто не знает, так как врачи, использовавшие эту практику, либо умерли, либо не хотят делиться информацией, считая, что отвергнутые чувства должны быть оставлены в том же состоянии. Поэтому всем детям в детских садах и школах говорят, что происходит усыпление навечно.       Если происходит смерть живого, то недееспособного отключают от поддерживающих аппаратов, выводя из комы, а потом сжигают так же. Зрелище поистине ужасное, человек абсолютно всё понимает, но сделать ничего не может — ни крикнуть, ни позвать на помощь. Им как бы всё равно и больно одновременно? Превращаться в пепел, чувствуя пламя по всему телу, куда проходят проворные языки огня, лаская органы снаружи, сжигая их, через время оставляя лишь пепел — невообразимо, кусками слышать шум вокруг, где люди отпевают того, желая счастья со своим соулмейтом хотя бы где-то в другой вселенной — абсурдно.       И Феликс боится этого. Он не хочет получать отказ на чувства, ощущая после этого пустоту внутри, а затем и закончить не начавшуюся жизнь, по его словам, в "изоляторе", под присмотром компьютерной техники. Ранее ему симпатизировали люди, которые сразу давали понять, что не собираются быть с светловолосым. Эти несколько человек, будь то парни или девушки, оставляли с паршивым чувством: с пониманием своей ненужности, бесполезности, брошенности. Одно немного радовало — ладно хоть не дали стать "овощем".       На самом деле было намного больнее, когда он хотел признаться девушке, своей длинноволосой милой однокласснице, в светлых невинных чувствах, и, собравшись с мыслями, был уже около той школьной двери в женский туалет, дожидаясь, что она вот-вот выйдет и он ей признается. Тогда он чувствовал себя окрылëнно, и успел представить их совместную жизнь, как у своих родителей — чудесную, счастливую, прекрасную, можно сказать, что идеальную.       Всë растворилось в один миг, даже не успев начаться, когда его подруга с параллели зашла в уборную, и он увидел через этот проëм её. Его принцесса обнимала не его, целовала не его, и слова любви прошептала на ушко не ему.       В тот день он не помнил как покинул школу, не помнил как добрался до квартиры, при этом не попав под машины, не помнил ел ли он и что сказал родителям, не помнил почему позвонил старшему и не смог ничего объяснить, разрыдавшись сильнее на кровати в куче одеяла и салфеток, из-за вопроса старшего: "Ликси, что случилось, почему ты плачешь?". Перед глазами всё в тумане, в горле противный ком, а сердце в боли, что поглощало мрачным облаком с раскатами молний, которые вонзались в тело, оставляя, кажется, сильнейшие ожоги.       И Феликс боится. Правда боится, что может быть намного хуже, чем то, что он прочувствовал. Есть что-то хуже этого? И как только люди решаются на такие, казалось бы, бездумные решения — стать недееспособным от того, что им могут отказать. Он помнил. Чëтко помнил о существовании людей, что не верят в этот бред, отмахиваясь и живя в своë удовольствие и без второй половинки. Феликс пообещал себе не влюбляться.       Хëнджин не хочет думать о плохом, он постарается сделать эти месяцы счастливыми и запоминающимися. Хочет рассказать всё в первую неделю. Он...влюблён...в мальчика-солнышко. Брюнет полностью осознаëт то, что собирается совершить, будучи уверенным в своих не дружеских чувствах. Понимает как рухнет дружба, как скорее всего он станет одним из многих мертвецов, как Феликс, возможно, возненавидит его. Он понимает на что идёт, но терпеть и держать в себе больше не может — он хочет быть с его мальчиком.

***

Stray Kids — Hellevator (возможно, музыка не к месту, но по подсчëтам, Вы обязаны на последнем припеве дойти до момента рассечения воздуха)

— Фел, а в этом году ты готов пойти в клуб? – поправляя рубашку в зеркале и смотря на лежащего на кровати младшего, спрашивает старший. — Хëнджин-хëн, ты же знаешь... — Знаю, – поворачивается телом и позволяет себе немного хихикнуть, — Трусишка Ликс~       Они продолжают под музыку, доносящуюся через колонки, играть в домино, иногда подпевая. — Ты хорошо кушаешь? – вопрос останавливает двух игроков. — Д-да, я помню, как ты волнуешься насчёт этого, – так же застыв, мямлит себе под нос, — Поэтому да, я ем, хëн. — Всегда хорошо кушай, Ликс~и.

***

      День за днём чередуются, и настаëт самое лучшее время для признания, так думает Хван, когда он встречает Феликса в огороде, где тот копался в кустах смородины, что-то энергично ища за ним. — Ты пахнешь клубникой и яблоками, – чуть ли не пугает младшего своим неожиданным возникновением, тихо говорит брюнет, успевая подхватить первого. — А ты, – носиком пытается достать до лица, внюхиваясь, вынужденно хватаясь за плечи Хвана и поднимаясь на носочки, находясь слишком близко, выдыхая в шею, вызывая табун мурашек, — А ты...чëрной смородиной. — Я люблю тебя? — Что? Нет. — Люблю тебя. — Хëн, нет... скажи нет... это не должно быть правдой, ты же просто?.. — Да, Ликси, да. — Я...нет, я не могу...я не знаю, хëн, пожалуйста, – всхлип, — Не надо, остановись. — Всё хорошо, Ликси, тише~       Улыбаться, смотря в глаза любимого человека, который не любит взаимно — так больно, каждое движение, намекающие на те, что дарят люди будучи в парах— бьëт хлеще, чем любая гибкая ветка старого дерева, вонзаясь в душу не один раз, а вынимая это невидимое копьë и засовывая много-много раз в разных местах, с каждым разом глубже, делая дыры и щели, что не восстановятся.       После отведения Ли в дом и дожидаясь, когда сон заберëт его в свои объятия, он лежит дома, обнимая подушку и стараясь не дать слезам стечь по лицу, держась установки, что он предугадывал такой исход. Именно тогда произошëл первый приступ. Относительно лëгкий, с распиранием сердца и лëгких, в сопровождении жара, ведь дальше — хуже.       Следующая встреча происходит только через 3 дня, по инициативе веснушчатого. — Сходим в "наш" лес? за огородом? – останавливает неловкость между ними. — Пошли, конечно, — огонëк дружбы погас у обоих, Ли мнëтся, выдавая волнение поджиманием губ в одну полоску. — Эй, всë же хорошо, ты чего?       Феликс, проигнорировав слова, хватает друга за плечо дëргая в сторону чащи. Размеренные шаги, запах смолы и лесных ягод, аккуратное переступание маленьких ям, оставленных кротами, знакомая тропинка — всë это осталось таким же, как и в прошлом году, но нечто новое не даëт успокоится и расслабиться. — Ты видишь?! Хëн, смотри!! Вон там, – резво начал выкрикивать младший, показывая рукой направление своего взгляда, надеясь, что он не один заметил его. — Что там? Да где? – он видит, прекрасно видит указываемый цветок, что находится в нескольких метрах от них, но сердце начинает болеть. Снова приступ. — Я сейчас принесу его, Джинни!!!       Хотел уже побежать светловолосый, как вспомнил, что лучше тихонько идти, при этом шурша ногами листьями на земле, чтобы если что спугнуть змей, которые могут проползать мимо, всматриваясь в каждое странное шевеление. Идёт с вытянутыми руками, прямо по направлению к растению, присаживается на корточки, и аккуратно срывает его, стараясь не задеть соседние высокие травы.       А старший позволяет себе скривить лицо от нестерпимой разрастающейся боли, поглядывая на увлечëнного младшего, надеясь, что он не обернëтся и не увидит, как Хëнджин морщится от жгучей боли, цепляясь левой ладонью за близстоящее дерево, неконтролируемо сгибая пальцы, вонзаясь ногтями в кору, занося под них занозы, как Хëнджин, болезненно мыча, оттягивает немного ткань футболки, ужасаясь покрасневшей коже в зоне сердца, сразу же прижимая ту обратно и комкая в правом кулаке, желая сжать так же сердце, чтобы перестать чувствовать это. "Этот приступ сильнее обычного. Мне больно."       Когда Феликс поворачивается, удерживая изящно зелëный стебель, а другой маленькой ладошкой защищает сам цветок от ветра, старшего отпускает, хоть он дышит так, будто пробежал кросс. Боли как и не было, но пустоты стало больше. Намного больше, чем после прошлых таких болей. — Ты в порядке? –, этот вопрос бесит, но его так приятно слышать взволнованным голосом от него. — Не бери в голову, – он, блин, не в порядке; всë же находит силы подмигнуть в привычной форме, смотря на отодвигающуюся ладошку. Одуванчик.       Он такой же маленький, почти как и ладошка Феликса, пушистый, как Феликс и его волосы, и воздушный, как и чувства Феликса, что легко задеть и ранить. — Дуй, – проговаривает знакомую им с 9 лет фразу, пытаясь безуспешно прочесть мысли Хвана.       Ли закусывает губу, когда Хëнджин отрицательно мотает головой, и поднимая руку повыше, начинает рассекать воздух, заставляя парашутики покинуть сердцевину цветка и лететь с направлением ветра куда-то вглубь леса. — Так красиво, – восхищëнно проговаривает веснушчатый, запоминая каждое движение семян. — Очень... красивый, – последнее слово остаëтся не произнесëнным, лишь в беззвучных движениях губ, которые никто не увидел, пока всë его внимание устремлено на, воодушевлëнного этой картиной природы, блондина.

***

DAY6 — I Need Somebody

      Хëнджина с каждым днём окутывает слабость — он становится апатичнее. И так продолжается месяц.       Месяц — это так мало, но и достаточно много, правда... уже всё равно, этого времени не хватило. Феликс не может без боли смотреть на увядающего старшего весь этот месяц, а тот до последнего сохраняет улыбку: искреннюю, влюблëнную, предназначенную только для Ли. Продолжает улыбаться даже в самые тяжкие последние дни, когда сердце начинало сильно сжиматься только при встрече взглядами с его мальчиком.       Блондин видел его приступы, некоторые из которых у Хвана не удавалось скрыть.       Но тот наперекор всему улыбался до обессиленного потери сознания, но всё та же слабая, родная и уверенная полуулыбка покоилась на его лице. Ведь он до последнего знал, что Феликс его соулмейт, и по-другому он не хочет, да и быть, кстати, по-другому не может.       Поэтому старшего на последнем издыхании подключают к поддерживающей аппаратуре, по решению светловолосого, пока он сам сидит дома, взволнованно кусая торчащие костяшки и суставы на пальцах рук, не замечая боли, оставляя следы будто избиения.       Время медленно перекатывается, в голове иногда, кажется, звучит нежный голос старшего, впечатываясь в память. Или это он с ума сошёл?       Вина душит, чувства постоянно нарастают, и он хотел бы узнать, каково это чувствовать с каждым днём бóльшую пустоту внутри, но... спрашивать больше не у кого... А был ли у него кто-то?       В голове такой бардак, а в серой душе даже серый начинает тускнеть от осознания своего неправильного решения, от своей медлительности. Он боялся остаться один, но что у него есть сейчас? Его засосало одиночество. "Я рядом"

***

— Могу я..., – слова больше не могут выйти из горла, — Могу я, – голосовые связки забыли все вибрации других букв и не собираются произносить что-либо ещё, — Можно мне... п-по-посе..., – от безысходности он всхлипывает, прям в трубку, несдержанно валясь с ног на холодный пол своей комнаты, сжимая телефон до хруста защитного стекла на нём, оставляя на некоторых пальцах ранки, — Посетить..., – он не чувствует ничего, кроме потери самого близкого человека, — Могу я посетить Хван Хëнджина, 320 капсула, – голова устремляется наверх, но проворные горькие слёзы катятся по краям глаз, стекая до ушной раковины, гулко капая на пол. — Ли Феликс? Мы Вам сообщали, Вы можете прийти в любое время.       Звонок сбрасывается после короткого "спасибо", телефон падает на пол, ломая стекло на конкретные осколки. “Находится здесь опасно, надо обработать ранки", — как помешанный, бубнит себе блондин, теперь точно понимая, что его место — Хëнджин. Он должен был находится рядом с ним. Должен был.       Ли с трясущимися руками пытался оказать себе помощь, перебинтовывая раны побольше, заклеивая ранки поменьше пластырями, хорошо, что его не видят родители. Выпив стакан воды, пролив немного на себя, решил переодеться в то, что его Хëнджин называл "сшитым на его фигуру и невероятно нежно смотрящимся".       Пыльно-розовая рубашка и светлые брюки. Он правда, как принц. Младший смотрит в своë отражение, в пустые глаза, с малюсенькой надеждой на дне, поджимает губы, осматривая себя со всех сторон. "Ликси, ты так похож на котëнка"       Снова его голос в голове. Пальцы прижимают к глазам салфетку, впитывая всю жидкость, не давая ей осквернить свой светлый образ.

***

      Он весь дрожит перед той самой дверью с табличкой "320", не заметив того, как его покинул врач, легонько касается двери, что сразу отворилась, приглашая внутрь.       Здесь всё, как и просил Хëнджин — тепло, умеренно светло, оформлено в кремовых тонах, а на маленькой полочке в белом блюдце лежала свежая горсть той самой чëрной смородиной, что доносила свой запах и... — Спустя 4 месяца улыбаешься..., – вглядывается в спокойное лицо напротив, — Мне так жаль... прости меня, я не могу... но я так хочу прикоснуться к тебе.       Эти слова заполняют квадратные метры, рикошетят от предметов и стекла, в них заложено намного больше смысла, чем в "люблю тебя", в этих словах ясное осознание, крепкая связь, сильная привязанность, удушающий страх, гора эмоций.       И будто кто-то другой, прямо сейчас, говорит голосом его Хëнджина в голове, мягко твердит, боясь спугнуть, что всё напрасно и поздно, а вернуть, увы, невозможно. Сердце рвëтся наружу. Ему хочется вырваться из оков, что по сей день еле сохраняют остатки ясности ума, чтобы разбить это стекло, разбить все окружающие предметы, чтобы разбить себя, не понимая того, что он разбился ещё тогда, когда не смог уяснить свои зарождающиеся чувства, отмахиваясь от них, действительно считая, что они лишь из-за жалости.       Не к Хëнджину, нет. К себе. Он сочувствовал Хвану, не хотел делать больно, видя всю ту же тëплую улыбку в свою сторону. "Почему он полюбил меня? Ты мог найти для него другого человека? Ты мог найти для него лучшего соула!", – в мыслях обращается к кому-то всевышнему, что смотрел, и наверняка издевался над ним.       Трепещащая рука поднимается до уровня сердца Хëнджина и расправляет ладонь, прижимаясь той к стеклу.       Сердечная активность фиксируется, вырисовывая вместо постоянной ровной полоски кривые линии, в это же мгновение другой аппарат начинает показывать деятельность множества участков головного мозга. Глаза цепляются за стекло, где напротив его руки, также прижата большая, в сравнении с ладошкой Ли, ладонь. Ему показалось, что старший улыбнулся ему шире? Не веря и не выдержав, блондин падает в обморок, скатываясь по стеклу капсулы, касаясь обмякшим телом белоснежной плитки.

***

Lost Frequencies — Are You With Me

      Тело Феликса лихорадочно дëргается — он резко просыпается. Принимая сидячее положение на кровати, находится в холодном поту и со слезами на глазах, некоторые из которых засохли, не давая векам полностью открыться и видеть мир полностью, хныча от ощутимой боязни. — Ликси, солнышко моё, что случилось? Почему ты плачешь? Тебе приснился кошмар? Плохой сон? – старший напуган, но старается всеми силами помочь Ли, который начал рыдать сильнее, аккуратно убрать с глазных щелей мещающие для видения кусочки недавних слëз, — Иди сюда, всë хорошо, я с тобой, мы вместе, я и ты, – обнимает подрагивающего младшего сначала осторожно за плечи, а потом вообще утягивает в свои тëплые объятия, проходясь подушечками пальцев по позвоночнику, прислоняясь своей щекой к его макушке. — Тебя, они забрали тебя у меня, я был один, а потом, а потом— — Видишь, я здесь... и ты здесь, слышишь, Ликси, я рядом, – начинает медленно покачиваться в разные стороны, более уверенно гладя того вдоль спины, укачивая младшего, что твердил как в бреду, постоянно повторяя, что его парня отняли от него, что он не хотел, чтоб всё было таким образом, что он правда не знал, и что он правда не хотел этого всего, он... Замолкает. И через время зарывается лицом между ключиц старшего, задевая и отдавая холодом от вспотевшего лба и носика, шмыгая им. — Хочу прикоснуться... ты ведь со мной? – шепчет прерывисто, ловя драгоценный воздух губами.       Пальцы переплетаются, соединяясь в ладонях, а Феликс начинает плакать пуще прежнего, сжимая руку старшего в своей, боясь, что тот, как в том в ужасном сне, испарится.