Часть 1
15 декабря 2020 г., 19:19
Нужный адрес был прописан внутри его черепной коробки. Жирным, перманентным маркером. Не сотрёшь, даже если полезешь туда через глазницы с проспиртованной ватой наготове. Не забудешь, даже если отсинячишь всю неделю в барах, пропивая последние деньги и закладывая квартиру (всё равно больше не нужна). Не увильнешь, даже если раздробишь себе ноги под колесами по пути. Джереми Фитцджеральд идет прямо (пусть и не под чутким взглядом Бога), не сверяясь с картами и не останавливая прохожих с вопросами, потому что знает — дойдёт и так. Тут осталось всего пару кварталов. Подходящее расстояние, чтобы напоследок подымить, чтобы зашвырнуть документы и ключи в вонючий водосток и чтобы развеять последние сомнения.
Сомнения — это мягко сказано.
Все стадии принятия от гнева до смирения — уже ближе.
И он всё ещё не был уверен, что к нему пришло смирение. Сложно уложить сходу в пожранной десятилетиями назад голове, что туда ещё и загрузили бесовские мысли, как информацию на карту памяти, против воли, и вот — он идёт на верную смерть законопослушного гражданина. От одних темных лошадок к другим, чёрт подери. Это даже не смешно. Не смешно, потому что он уже дважды надрывал спину на сомнительных должностях, работая на предприятие Фазбер Фрайтс. Дважды ошибиться было не так страшно: всё было поправимо даже с учетом приобретения инвалидности и клинических диагнозов. Но теперь он совершал самый фееричный по своей тупости маневр, не имеющий за собой оправдания. Для полного пакета безумца ему и оставалось пойти против этой адской компании.
Джереми закрывает за собой входную дверь плотно, чтоб не сбежать. Встречается собственным взглядом с чужим и получает дежурную натянутую улыбку. Такую, которая говорит: «Наконец-то хоть кто-то ещё, кроме меня, оступился». И: «Теперь мы сможем работать».
Джереми Фитцджеральду хочется отсюда сбежать. Добраться до паршивцев, что выкупили весь этот цирк, построенный на костях, встряхнуть их за грудки и прорычать в лицо: «Вот он результат забивания хуя на то, о чем я вам твердил, ублюдки. Вот он: стоит предо мной, с промытыми мозгами и координатами этой дыры». Себя ему давно не жалко. Но за других у него жужжит в висках, будто туда загрузили паршивенький процессор или будто он забыл снять очки долбанной виртуальной реальности. И из-под нижних век уже должно потечь раскалённой смолой, вонючими чернилами, но это только наваждение. Галлюцинация, неуклюжие черты которой он видит за спиной этой девчонки и в её резиновой маске, отодвинутой на пестрящий радугой висок.
Джереми Фитцджеральду некуда и не к кому бежать. И поэтому он остается, шагая к ней навстречу.
***
Жить в заброшенном прохудившемся помещении оказывается паршиво. Давно облезшая вывеска на двери гласила, что когда-то это место было баром. Джереми ведет указательным по поверхности барной стойки и трет собранную пыль между пальцев, представляя, что когда-то сюда люди приходили либо запить горе, либо усладиться им. Нужный результат всего за пару баксов. А он теперь здесь ночует. Он теперь здесь жрёт и гадит. Дрогнет по ночам и рычит на дерьмовую проводку, отсутствие нормального света и ржавую воду в раковине в подсобке. Он теперь здесь живёт. Хорошо, что платить за такие условия ему не надо. Плохо, что даже в самом заядлом гадюшнике тебе не остаться одному. Иногда вынужденной сожительнице хотелось въебать по голове. Несильно, так, профилактическим подзатыльником, когда половицы вблизи его комнатушки скрипели с запозданием в минуты, потому что она слушала-смотрела-следила. Помощнее, с отдачей и писком в голове, когда она забывала дойти до электрического щитка во время ливня, таранящего каплями прохудившуюся крышу, как пулями — человеческую плоть. Невыносимо и до судорог по предплечью, когда делилась с ним тем, что ей нашептывают на ухо. Мол, он рассказывает мне, как правильно держать нож и куда бить. Мол, он рассказывает мне, в каких прачечных за доплату никто не спросит о крови, пропитавшей всю одежду. Мол, он рассказывает мне, что убийства — это совсем не трудно, если ты всё это знаешь. Мол, он рассказывает мне, что страшно только начать, а дальше будет только эйфория. Её маленькие мозги так хорошо зачищены, что ударить её — это проявить милосердие. Схватить за волосы и расшибить лоб об стену — лучший способ объяснить, что всё, что она услышала, — чушь собачья. По ней видно, что за всю жизнь она ни разу не встречалась с мертвецами так, как бывает не на похоронах, а в реальности. Реальности, где душат руками ненужных котят, где душат подушкой ненужных детей и стариков, ставших обузой, а они царапаются, брыкаются и плаксиво визжат. Ванесса не знает, что такое смерть, не знает, что такое боль, и то, с какой простотой она говорит об этих вещах, приводит Джереми в бешенство. Он готов руку ставить на отсечение, что у неё не сдыхали ни домашние питомцы, ни родители, а её саму ни разу не били ногами в живот школьные хулиганы после занятий. Она наивнее самого ребенка, и поэтому ему так хочется причинить ей боль. Но он сдерживается. Надо же, говорит вместо удара, всё и впрямь так легко. В конце концов, такие уроки выучить можно лишь на практике.***
Спустя время Джереми, однако, немного отпускает. Он не ощущает себя столь разозлённым, выжатым или раскрученным по резьбе, когда теперь видит Ванессу. Мелкий грабеж, сожительство, почти один гардероб на двоих и общие тараканы их, безусловно, сблизили. Подтерли строгие границы, расчерченные изначально. Последний критерий в списке перечисления — в особенности, он полагает. Или, быть может, Джереми просто сдался. Одному быть трудно, даже если ты сам за себя лет с семнадцати. Даже если осознанно отгородил себя от общества, словно закрылся в четырех стенах на карантин до летального исхода болезни. Но болезнь тут подхвачена ими двумя, о чем он сам постоянно забывает. А люди — существа социальные, как не крути, даже если хворают. Ванни болтает бледной босой ногой, переброшенной через другую, а Джереми голодно скользит по оголенной голени взглядом. Они теперь иногда собираются здесь, внизу, восседая на барных стульях: она ужинает, а он обжигает глотку спиртным с бара, чтоб спалось крепче. Без снов с фиолетовыми волнами штор и золотистым силуэтом за ними. Она спрашивает, накручивая на вилку дешевую азиатскую лапшу: — А каким он был? Джереми знает наверняка, что Ванесса имеет ввиду того самого типа. Того, кто был совладельцем пиццерий. Того, кто убил тех детей. Того, кто давно сдох, а теперь засел в их мозгах, как опухоль. Того, из-за кого они тут ютятся, точно больные раком в хосписе: каждый один на один со своей болезнью, но неизменно вместе. — Обычным, — ведя плечами, отвечает Джереми. — Уставший, хмурый, с плохими зубами. Я редко его видел. — Такими уж плохими? — уточняет она. Джереми вздыхает. По классической модели поведения фанатки Ванесса искала любые материалы о Уильяме Афтоне; она собирала газетные вырезки, разгребала библиотечные архивы и распечатывала информацию с библиотечного компьютера. И она не могла упустить возможности расспросить человека, который когда-то работал на объект её интереса. Но иногда Ванесса задавала всё-таки непостижимо абсурдные вопросы. Сегодня Джереми улавливал в них какие-то двойные сигналы. Он молча допивает стопку и не продолжает разговора даже когда она дразняще ведет краем ступни по его штанине, мол, скажи же хоть что-нибудь еще. Глупая. Вместо ответа он хватко ловит её лодыжку. Задумчиво ведет руку выше, трогает её. Пусть зардевшая, растерянная и несколько сбитая с толку, Ванесса его не останавливает. И потом на предложение подняться наверх не уточняет для чего; просто покорно следует за Джереми, будто не по своей воле. В какой-то мере это уже даже привычно. У Джереми никогда не было ни долговременной подружки, ни орущих по ночам спиногрызов, и ему на следующее утро не стыдно. Ванни же копошится-куксится и весь последующий день драит свой матрас тряпкой, напоенной в мыльной пене. Там всё равно остаётся бледно-бордовое пятно, просвечивающее из-под застиранной полупрозрачной простыни. Джереми думает, что похерил таким образом все её нежные девичьи мечты. Совершил очень плохой поступок, но извиняться за него не видит смысла. Джереми — бессовестный ублюдок, а Ванни — безмозглая дура, потому что продолжает после этой ночи собирать залитые злыми слезами информационные бумажки-вырезки, потому что по настояниям Гличтрапа готовит выкройки и обкалывает все пальцы иголкой при их сборке, потому что остаётся в сетях. И Джереми из них тоже не вырваться, как бы ему этого не хотелось. Спустя неделю он помогает ей застегнуть молнию на спине плюшевого костюма перед зеркалом в служебном помещении, и Ванесса говорит: — Ждать осталось совсем немного. Джереми знает. Джереми крутит в руках ключи от самостоятельно починенной с городской свалки четырехколесной колымаги и говорит, что готов. В предстоящем представлении у него не ведущая роль, и беспокоиться ему не о чем. А вот у Ванни от осознания своей важности немного подрагивают руки, когда она демонстрирует ему перехват ножа. Он закрывает на это глаза. Всё равно больше времени им не дадут.***
В зеркало бокового видения он наблюдает, как дверь чёрного хода распахивается с удара плечом. В наступающих сумерках выпачканный алым белый плюшевый костюм с яркими разноцветными вставками на конечностях пестрит, как бельмо на глазу. То, с какой медлительностью Джереми заводит мотор, контрастирует со скоростью бега Ванессы в направлении автомобиля. Она добирается до него спустя всего пару мгновений, как Джереми отпускает ключи. И, дергая за ручку, резко тормозит в быстроте действий, потому что дверь закрыта изнутри. Джереми грызет любопытство, произошло ли то превращение, которое ей обещали после первого убийства, и он лениво оборачивается через плечо, наблюдая за Ванессой из салона. Не пропадет ли эйфория, если он вдавит ботинок в педаль газа, оставляя её тут? Как она решит поступить тогда? Бросится в кусты? Каковы будут её последующие действия? Выбьет окно и заберется внутрь так? Сделай хоть что-нибудь, от нетерпения вгрызаясь в нижнюю губу, думает Джереми, хоть что-нибудь, что сделал бы тот, кто только что пришел сюда после убийства нескольких детей. Ванни лишь ещё раз дергает дверную ручку и после совсем несильно ударяет открытой ладонью по стеклу, оставляя там кровавый отпечаток. Пусти-пусти-пусти-меня, лихорадочно бегает её взгляд из глазных щелей маски. Господи-боже. Когда он снимает блокировку дверей, она влезает в салон с такой скоростью, будто асфальт за её спиной растрескивается и сваливается в саму преисподнюю. Дышит через раз, рывком прижимаясь всем телом к спинке водительского сидения. Ты сплошное разочарование, Ванесса. От неё пахнет потливым страхом больного животного и кровью. Ты совсем не убийца. Джереми выезжает со стоянки со скрипом шин и первые два светофора не тормозит на красном сигнале. Когда он минует третий перекресток, то буднично спрашивает: — Резать детей легче, чем коробки из поставки оборудования? Его вопрос, кажется, задевает Ванессу. Она вздрагивает, откидываясь от водительского сидения и поджимает плечи. А потом её прорывает на слезы. Джереми слушает приглушенные всхлипы и вздохи из-под головы костюма и в пару движений включает дорожное радио погромче, отбивая пальцами по рулю ритм играющей песни. Он воспринимает такую реакцию за отрицательный ответ. Ему бы успокоить её, лишь бы банально не отвлекала от дороги и колошматящего о прутья грудной клетки сердца, но всё, о чем он думает: она извлекла урок. Она увидела и прочувствовала смерть так, как должна была, выбирая этот путь. И теперь этот груз повиснет на ней до конца жизни, как клеймо. Ему бы успокоить её, чтобы не полезла с повинной к легавым или на мост, или хоть к дрянному батюшке в исповедальню, но она поняла. Всё было не так, как ей сладко пели об этом в уши. Ей наверняка не говорили о том, как будет херово после, а ведь в ночь перед исполнением плана она спала крепче, чем дети, убитые ею десятком часов позже. Теперь она точно не уснет. Дай бог, чтобы не полезла к нему, захлебываясь оправданиями о душах детей, что сидят голодными бесами на груди с полночи и душат её с тем же наслаждением, с которым она описывала процесс вскрытия их глоток накануне. Ему бы успокоить её, но он думает лишь о том, как бы не вышвырнуть её из тачки на полной скорости. Потому что, отринув усмешку и злорадство, до него тоже начинает доходить то, что они совершили. И если их найдут, то им светит либо пожизненный срок, либо сразу на электрический стул. Она вряд ли оправится, так отчего б не пустить в расход? Один-то он, может, и выкарабкается. Джереми и за свою шкуру становится страшно, неподдельно и глубоко, когда её вой с заднего сидения заглушает рёв мотора и радио. Он сжимает руль крепче, жмурясь перед последним поворотом до конечной точки с единственной мыслью о том, чтобы въебаться в стену ближайшего здания под визг колес. Ванесса, ты неисправимая дура, а самое разочаровывающее тут, что я — трусливый мудак. И нас ничего не спасет, спасибо, что не пристегнула ремень.***
Ванни снимает тяжелую плюшевую голову на свежем воздухе. Несёт её перед собой, смотря в прорези для глаз, чтобы было на чем сосредоточиться. Это помогает не думать и не вспоминать деталей, даже если в ушах всё еще стоят горловые бульканья и визг детей. Джереми мельтешит расплывшимся пятном на глазу где-то спереди и сбоку, что-то бормочет, но звук его голоса ей слышится плохо, будто из-под плотной толщи воды. Она слышит что-то про автомобиль, канистру, алкоголь. Алкоголь. Чёрт возьми, она всю жизнь была примерной девочкой, а теперь ей бы надраться остатками того, что в баре, просто чтобы заткнуть ветер, беснующийся в голове, точно пробкой. Чтобы никто ей ничего не говорил, и чтобы она сама не понимала чужой речи. Ванни сейчас даже Глитчтрапа слышать не хочется. Он будто смиренно никак и не отзывается внутри. Она несет плюшевую голову так, точно это единственное во всем мире, что может её заземлить. Не дать потерять голову собственную, ту, что на плечах держится после всего пройденного только чудом. И всё равно она роняет обе: одну образно, другую буквально, когда за ними с Джереми захлопывается входная дверь. В приглушенном свете за барной стойкой мигают-смеются люминесцентные фиолетовые огни глаз, смотря прямо на них. Теперь ей становится предельно понятно, отчего последний поворот был таким резким. Он знал, что их тут поджидает? Она лихорадочно вцепляется в рукав Джереми, шевеля дрожащими губами не так, будто хотела сказать что-то, а так, словно хотела вновь расплакаться, как перепуганное дитя. Горло ей уже сдавило совсем подходяще для этого. Но Джереми легко высвобождается из её рук. Потому что и этот урок надо пройти самой, Ванесса, и зовется он ответственностью. Смотри, к чему ты нас привела и чему я всё же не стал препятствовать. Теперь ты поймёшь всё. За баром стоит их персональный Бес, покачивая один полный бокал в руке, пока два других стоят на стойке. Он их ждал. И, кажется, доволен результатом несмотря на все случившиеся форс-мажоры. Говорит: — Отпразднуем, последователи? Всё уже налито. Джереми хочется с кулака зарядить ему в лицо, а Ванессе — бежать отсюда без оглядки, но они вдвоём остаются неподвижны. Думать о последствиях надо было раньше. Теперь уже слишком поздно.
