зимняя тоска.

***

Сигареты не продлевали жизнь и Вова прекрасно это понимал. Он убивал свои лёгкие, наблюдая с серого балкона как рушатся дома под тяжестью дней. С каждым выдохом становилось всё холоднее, ведь суровые дни зимы постепенно подкрадывались к бетонной России. Тело замёрзло и Семёнюк подумал о том, чтобы поменять куртку. Братишкин затушил окурок об железные перила и шмыгнул носом — холодно. Выкинув затушенную сигарету в стоящую рядом банку, Семенюк выпрямился. Он закрыл окна затвором и прошагал в квартиру. Дверь открылась и, в отличие от тёмного балкона, в квартире горел яркий свет. Где-то на кухне шумел телевизор, а в нос ударил любимый аромат — Лёша готовит пирог. С вишней. Настроение поднялось только от одной мысли о Хесусе. Вова надел розовые тапочки, прошёл на кухню и облокотился на стенку, наблюдая за сосредоточенным Губановым. В розовом фартуке он смотрелся отпадно и Вова подметил, что его талия особенно подчеркнута. Лёша наносил последние штрихи на маленький пирог — сливочный крем по краям. Семёнюк не смог больше ждать и, тихо подкравшись сзади, обнял любимого. Хесус испугался, но узнал родные руки сразу. Вова уткнулся в чужое плечо, немного приподнимаясь на пятки, и закрыл глаза. Он не хотел сейчас думать ни о чем и ни о ком, кроме Губанова. — Тебя одолела зимняя тоска? — Спросил Лёша, зарываясь ладонью в чужие волосы. — Немного, — Улыбнувшись, Вова крепче сжал другого в руках. — Я так и понял, поэтому приготовил тебе пирог, как ты любишь. На, попробуй, — Хесус взял отрезанный кусочек выпечки и протянул к чужим губам. Вова оторвался от мягкого плеча и откусил малую часть, — Ну как, вкусно? — Да! — Братишкин радостно кивнул, — Так вкусно! — Семенюк не хотел отпускать из своих рук Губанова. Не сегодня. Он нежно улыбнулся и поцеловал Лёшу, едва касаясь своими губами чужие, — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, — Лёша отложил все дела на потом, возвращая прошлый поцелуй, — Очень сильно.