Узор золотой сирени

Красноречиво шелестит трава. Шаг за шагом проминается от худых стоп изумрудное плато, точно гнётся под властью сущего сама вселенная. Зрелище поистине такое, что глаз не оторвать. Ритуал — это магическая прелюдия, сложный набор актов и чувств. Словно Боги играют небывалых размеров театральное выступление, где двое марионеток пляшут столь близ друг друга, что нити-невидимки, как портупеи, крепко накрепко связывают их вместе. Душа к душе, тело к телу. Фредди тянет в стихию, будто в родную. Он чувствует её, слышит, как она шепчет, хочет наставить. Её цепкие руки щипают льняные рукава и топят где-то внутри прозрачного мрака. Ему страшно, но он продолжает идти. Драгоценной наивностью маг поддаётся ей, позволяет утянуть на самое сердце, и даже когда вязкий ил под ним исчезает, он всё ещё стоит. Потому что небесная прихоть не позволит ему упасть ни на секунду. Уайт чувствует, что должен идти следом. Его настойчиво толкает нечто свыше, и он не может не поддаваться порыву. Гладь проходит волнами от прикосновений, кожа миллиардом ощущений кричит о том, как холодна вода июльской ночью. Чёрный лён распашистой рубахи сливается с темнотой пучины, точно заклинатель делается с ней одним целым. Двое оказываются в плену посреди живого зеркала, заключённые властью покровительства, сплетённые волшебным долгом. То отражает две светлых сущности так, что к яркому ночному солнцу тянутся водные травы, делают над ним поклон, почитая в магах намерения, чувства. Фредди слышит, как трепещут их тонкие голоса, от мала до велика — от кувшинок до рогоза, он уверен, что Уайт слышит их тоже, ведь они оба молчат, но глаза их бегают в первобытности. У них обоих это первый совместный обряд. Лепестки близ воды лепечут нечто на своём цветочном, гул нарочито складывается в причудливого тона песнь, что сопровождает мерный плеск и движения неумелых рук. Сильного плеча хотелось коснуться. Чужая хрупкая ладонь обхватила его так, словно всегда должна была быть там. Они оба это ощущали, это взаправду. Тонкие нити в руках Всевышних чуть качнулись, сопроводив уверенный шаг. Уайт знал, что нужно делать, однако не имел представления, как именно. Но ему и не нужно было знать, его руки легли на спину волшебника самостоятельно. Лишь инициатива вновь двинуться ближе была его собственной. Близости поистине хотелось. — Я напуган. — скользивший ранее по округе взгляд вдруг заострился на лице напротив. Лицо понимающе кивнуло. Пальцы двух разных рук в утешительном жесте сплелись. — Я тоже. Немного, — он решил не лукавить. Это было сродни обрыву всего, прямо здесь и сейчас, отмене в момент всей магии и отказу от сил. Фреду так важна искренность, как никогда раньше, и Макс не позволил бы себе сглупить. Не сейчас, когда он чувствует его так близко, может позволить себе касаться его; когда их двоих воспевают тысячи живых из флоры, а нити-невидимки сплетают всё сильнее. Для волшебников сложно принять внутри чужую сущность. Это как будто бы соединять один запутанный ком нервов с другим таким же — они друг друга дотрагиваются, пульсируют от каждого нового прикосновения, но слиться воедино кажется задачей почти что невыполнимой. К счастью, вода —прекрасный проводник. Хитросплетения волшебства на прозрачной глади выступают тонкими светящимися линиями. Они сгибаются под самыми разными углами, мечутся в поисках чего-то на водном зеркале и наконец находят спасителя из темноты — иную магию, такую же потерянную, напуганную, казалось бы. Фредди всё ещё страшно, но прохладная рука мягко и уверенно сжимает его собственную, а чужой голос шепчет нечто успокаивающее. Он чувствует, как Макс также напряжён, это нельзя скрыть, потому что перед зеркальным обрядом они вдвоём друг для друга — открытая книга. Но это даже придаёт уверенности. Вода идёт тёмной светящейся рябью от воздушного потока. Он поднимает с земли сухой папоротник и опускает его на волшебные сплетения. Тот тонет, но, секунду погодя, прорастает, огибая их, заключая в цветущее кольцо. Его шёпот они тоже слышат, и, кажется, он говорит им что-то, что не должен. Как будто по секрету. Фред алеет. Макс сдержанно смеряет догадливый цвет нечитаемым взглядом. Внутри оба ощущают колкие толчки. Нечто в телах перестраивается, словно по чьей-то воле у давно сформировавшихся древ в лесу стремительно отрастают дополнительные ветви и просачиваются меж массивных крон. Что-то нарастает и переполняет, заставляет временами сердце пропускать удары. Папоротника кольцо почти что венчает их, они жмутся друг к другу так плотно, что чувствуют чужое дыхание. Фред скромно льнёт чуть ближе, точно ласковый кот нежится в руках, что теперь крепко обвили его, касается своей щекой щеки напротив. Факт нахождения Макса здесь делает его безумно счастливым, но он не знает точно, под властью правдивых чувств ли это происходит или чьих-то приказов там, откуда-либо, куда им вдвоём не дотянуться. Это волнует не так сильно. Волнуют лишь неспокойное клокотание в чужой груди и крепко обнимающий его Уайт. Честно, им обоим кажется, будто они дотянулись даже выше тех, что двигает ими сейчас. А двигает взаправду что-то неземное. Магии волоски сочатся и торка́ются между собой, ищут союзников в непролазной темноте, наконец сплетаются. Превращаются в грозди сиренево-золотых аурных локонов, тревожат водяную гладь своим густым дребезжанием. Их обладатели привыкают, страх пропадает, наступает натуральная блаженная нега, а уже в единый разум проникает капля ни то бесчинства, ни то какой-то озорной проказы. Заклинатель и маг улыбаются прозрению, их совершенно больше не теснят небесные портупеи. Слитое волшебство струит вокруг живого зелёного кольца, обдаёт его контур ярким свечением, переливаясь цветными зеркальными бликами. Когда сознания сплетаются в одно, нити свыше теряют свою власть, и тела перестают быть куклами в чужом подчинении; театр опускает занавес, позволяя артистам быть честными с самими собой. Это словно блага за пройденный путь, полный сложных душевных испытаний, и они с ней точно справились. Нечто внутри них не имеет конца и льётся протяжной плещущейся рекой, огибая вопреки всему запреты-скалы. Хоть более они не обязаны так крепко держаться друг за друга, но продолжают, ведь обоим это видится правильным. В истоке-разуме нет преград, барьер предубеждений разрушен колдовством, не заставляя слепо следовать высокому приказу. Уайт тянется так аккуратно, бережно касается губ, тепло и мягко выдыхая — Фред чувствует это на своём лице. Эмоции плотной гущей смешались в волнующий два тела жур. Он обволакивает, плавно и мерно. Фредди поддаётся, скользит ладонью по измокшей чёрной ткани, когда губы от холода немееют, поцелуй выходит неумелым, но полным влечения. Магия пульсирует, не покидая их тел, и от неё миллионом волн по спинам проносится крупная дрожь, а прикосновения становятся откровеннее и смелее. Они будто пытаются ухватиться за шанс наверстать упущенное, царапают его от нетерпения и как можно дольше не отпускают. Им мало, безумно мало, и даже не смотря на мокрую мерзлоту, они продолжают его крепко держать. Никто из них не знал подобного ранее. Не имел представления об отсутствии всяких барьеров и абсолютно не думал, что можно быть настолько близко. Удивительно приятно сталось с осознанием, как идеально их духовные сущности подходили одна к другой, такой совместимости не сыскать на весь белый свет, и сложно представить, насколько им повезло найтись без особых усилий, однако сойтись всё же с некоторыми. Это не так сильно беспокоило сейчас, по правде говоря. Пройдя весь нелёгкий путь отношений, перескочив грань непонимания, общий разум не хотел участливо поддаваться воспоминаниям об эфемерном "до". Время, как и вода в открытом резервуаре, безмерное, неиссякаемое вещество — оно течёт, постепенно накапливая в себе множество осадков в виде опавшей листвы, камней, обломков пошедших ко дну суден, а вместе с ними и обид, надежд и потаённых в трюмах сокровищ. Время грязно и некрасиво, однако его абразивная сторона циферблата не сравнится с золотым узором на ребре карманных часов, который, ярко поблёскивая в умелых руках на солнце, сможет показать сонмы красочных интриг. В этих интригах легко утонуть с головой, если не иметь в себе стойкости держаться на плаву. Но в июльскую ночь Всевышний позаботился о том, чтобы актёры даже после закрытия театра крепко держались на невидимой сцене. Распадётся на ярь с илом выцветший папоротник, увязнет на дне, закончится обряд и цветы шептать перестанут, но единое сознание, точно дикий поток реки, продолжит преодолевать прежние скалы, не взирая на предначертанный конец.