Голубок и горлица

иногда я думаю о тебе, и внутри разливается звездный свет. как в субботнее утро, как в добром сне, и вокруг - только нежность и первый снег, только твой бесконечный смех. иногда я думаю о тебе, и внутри меня зеленеет лес, и цветет июль, розовеет день. каждый лист на дереве, каждый лис радуется тебе. иногда вспоминаю о нас с тобой, расцветает счастьем любая боль, мое сердце размером с твою ладонь и в рождественском небе над головой светит сахарный полумесяц. Дзес

Воздушная легкость снежных блестящих хлопьев медленно и тихо укрывала украшенные к предстоящему празднику городские улицы. Снежинки кружились маленькими вихрями, переливаясь от света ярких гирлянд в витринах и окнах. Сказочное время, сказочные пейзажи. Даже самые обычные, типично городские ландшафты в эту пору казались волшебными, теплыми и добрыми, возвращали радость детства и дарили ощущение праздника и предвкушение чуда. В эти дни так отрадно было мимоходом заглядывать в чужие счастливые окна, освещенные желтым мягким мерцанием свечей, и видеть, как кто-то наряжает елку или сосредоточенно упаковывает подарки, разложив шелковые ленты и глянцевую бумагу на столе. Или подглядеть в окно кухни, где заботливые хозяйки суетятся уже с самого утра в опрятных тематических красно-белых фартуках и прихватках-варежках, достают из духовок ароматные блюда, дымящиеся хрустящие корочки предстоящего торжественного ужина. В окнах мерцают гирлянды, озаряя своим светом комнаты, в каждой из которых своя жизнь, своя история, своя любовь. В одно из таких окон мы, пожалуй, вглядимся повнимательнее... Большое сводчатое окно, подмигивающее золотым светом лампочек по контуру рамы, с выведенной искусственным снегом снежинкой на стекле. Уютное окно дома двенадцать на площади Гриммо, а за ним просторная гостиная с высоким потолком, в который утыкалась кроной огромная пушистая ель, еще девственно не украшенная, разлапистая, щедро одаривающая весь дом ароматами хвои и лесной свежести. Хозяин дома, мистер Драко Малфой-Поттер, очень долго и обстоятельно выбирал рождественское дерево, доведя бедного продавца на ярмарке почти до зубовного скрежета. Но результат превосходил все ожидания. Это было настоящее праздничное древо. Великолепная красавица, лесная фея, сама по себе уже словно воплощение духа Рождества — елка! Возле крестовины, в которую ель не без труда была вставлена и закреплена, стоял большой ящик с опилками, в которых, бережно уложенные и завернутые в бумагу, с прошлого года дожидались своего часа елочные игрушки — фигурки и шары. Каждая из них была особенной, каждая что-то значила, каждая была драгоценна и любима. — Мальчики! — стоя на высокой табуретке сбоку от ели, позвал сыновей Драко. Мгновенно послышался топот ног, и с грохотом в комнату ворвался вихрь из детского смеха и вскриков, звенящий наивной славной бодростью и весельем клубок из острых коленок и локтей — отцовская гордость и отрада для глаз. Высокий, ловкий, вихрастый и зеленоглазый, немного дерзкий восьмилетка — Джеймс, думающий, что он уже очень взрослый, и втайне мечтающий, что в это Рождество ему наконец-то подарят его первую метлу. Светлый, худой и грациозный, вдумчивый и немного меланхоличный — Скорпиус, обожающий своего старшего брата и искренне надеющийся, что когда тому подарят метлу, он даст прокатиться и ему, своему братику Скорпи. И самый маленький, но не по производству шума и катастроф вокруг себя, неугомонный непоседа и озорник, темнокудрое сероглазое чудо, маленький упрямец с нежными ручками и постоянным румянцем, четырехлетний Альби — любимчик, заласканный братьями и отцами, баловник и их личная звездочка. Драко в который раз за день закатил глаза к потолку, видя, как его персональный живой ураган несется по лестнице, сметая все на своем пути. Боги! Бедный кот! Несчастный ковер! Альбус и Скорпиус бежали по ступенькам, а Джеймс, как всегда, съезжал по перилам — Пап, пап, пап, пап.... — будто на сто голосов кричали мальчишки, подбегая ближе и обступая Драко так резво, что тот даже пошатнулся на своей табуретке. — Так, успокойтесь, — строго сказал он, но тут же мягко улыбнулся, — готовы? — таинственно-завлекающим голосом приковал Драко к себе внимание и интерес сыновей. — Да, да, да, да!!! — вновь серебрились на весь дом звонкие голоса. — Тогда, Джеймс, ты достаешь, а остальные осторожно, Альби, тебе говорю, осторожно, распаковывают и подают мне. Все трое мальчишек отчаянно закивали головами и расселись полукругом у ящика с игрушками. Это была, пожалуй, любимая часть Рождества для Драко, их собственная традиция, повторяющееся из года в год семейное действо — наряжать елку вместе, но не просто так, а со сказками и историями. Драко всегда готовился к этому домашнему представлению заранее, загодя придумывал разные сюжеты и героев. Джеймс нетерпеливо вынул лежащую сверху игрушку и протянул ее Скорпиусу. Тот бережно ее развернул и передал изящную стеклянную фигурку на тонкой ленте Альбусу, а тот, в свою очередь, подал ее, затаив дыхание от усердия, отцу. Это была золотая миниатюрная подкова, очень искусно выполненная. Драко трепетно огладил округлую поверхность. Он помнил, где и когда купил ее — наткнулся случайно в лавке старьевщика и не смог пройти мимо. Тогда она напомнила ему Гарри, но не такого, как сейчас — сильного и, казалось, просто огромного и мощного, а того щуплого мальчугана, которым он был на третьем курсе. Тогда, уже почти в конце учебного года, на поляне возле учебного корпуса ученики всех факультетов расселись прямо на газоне, отдыхая и греясь в утренних лучах солнца. Кто-то повторял уроки, кто-то просто болтал, растянувшись на мягкой травке, Драко сидел под раскидистым дубом, разглядывая сокурсников, и грыз яблоко, иногда развлекаясь тем, что незаметно кидал в кого-нибудь шутливое заклинание. Поднимал девчонкам будто порывом ветра юбки или посылал жалящее в какого-нибудь заучку. До начала занятий оставалось еще полчаса, и можно было понежиться в таком приятном ничего-не-делании. Напротив него, аккурат через всю небольшую поляну, под еще одним не менее древним дубом, также опираясь о могучий ствол, сидел Поттер. Разгильдяй скинул мантию и сидел в одной рубашке, ворот которой был раскрыт аж на три пуговицы. Растрепа, не то слово! Лохматый, глупый и довольный, он сидел и облизывал леденец на палочке. — Фе-е-е... — сморщил нос Драко и, не удержавшись, кинул в идиотину заклинание, превращая его незатейливую сосульку в гуся на палочке. Поттер даже не удивился и как ни в чем не бывало продолжил лизать конфету и жмуриться от яркого солнышка. Драко ухмыльнулся, принимая вызов, и тут же превратил гуся в подкову. Ноль эмоций со стороны Поттера. Драко, уже с азартом, кинул заклинание еще раз, и подкова превратилась в фигурку осла. Симпатичного такого ослика. Гарри на это сверкнул глазами и, не сомневаясь ни секунды, даже не предполагая никого другого, вперился взглядом в Драко, а встретив ответный, тут же с наигранной яростью хищно откусил ослику голову. Так смачно, что Драко даже почудилось, что он, несмотря на разделяющее их расстояние, услышал хруст карамели и почувствовал сладкую крошку на зубах. — Осел, — смеясь, фыркнул он, разглядывая довольное озорное лицо шрамоголового кретина, и впился зубами в свое яблоко, тут же отплевываясь и обнаруживая вместо него зажатую в руке картофелину. Он зыркнул в направлении Поттера и увидел, как мстительный поганец показал ему язык и засмеялся. И то ли солнце так переливалось, то ли кто-то со стеклышками игрался, но так светилось это веселое, смеющееся лицо, так искрилось радостью и дружелюбием, что Драко на миг застыл, обескураженный, озадаченный, и сам не заметил, как робким цветком и на его губах распустились нежные лепестки улыбки... Стоя на табуретке возле своей елки, Драко на секунду увидел этот свет и блеск первой застенчивой радости в отражении подковы. — Давным-давно, — загадочно улыбаясь, начал он свою историю, и мальчики навострили ушки и притихли, — давным-давно жил юный король, и звали его Артур. У него был друг, спутник и помощник — молодой волшебник по имени Мерлин, который шел, сердито хмуря брови, по коридору огромного замка и недовольно ворчал себе под нос. Этот белобрысый, именующий себя принцем Артуром, хотя, по мнению Мерлина, больше ему подходило звание "венценосный осёл", захотел сладкого! Он даже не постеснялся дам и господ, приехавших на ежегодный "Бал невест". И даже сейчас, находясь в кухне замка, волшебник словно слышал, как стены вибрируют от его зычного рёва: "Мерли-и-ин!" И что, скажите на милость, подать принцу, если из самого сладкого на кухне только головы неочищенного сахара да мёд, а все булочки сладкие этот венценосный осёл на дух не переносил? И тогда Мерлин решил... Плита, конечно, была занята огромными чанами с рагу и прочей снедью для предстоящего бала, но на самом краешке место оставалось. Недолго думая, Мерлин плюхнул на это местечко котелок, положил туда сахар, добавил немного воды и морковного сока. Вскоре жидкость закипела. Смазав блюдо маслом, Мерлин вылил в него получившуюся массу. Быстро окинув взглядом кухню и увидев, что за ним никто не наблюдает, волшебник быстро охладил получившийся продукт, выложил его на поднос и накрыл белоснежным полотном. Осталось самое главное. Мерлин спешил из левого крыла замка, где в полуподвальном помещении располагалась кухня, на второй этаж, в комнату принца, попутно наложив на своё кондитерское изделие чары. Волшебник без стука влетел в покои своего господина и, гордо неся перед собой поднос, объявил: "Сир, ваше пожелание выполнено!" Мерлин поставил поднос перед принцем и сдёрнул с него полотно. Лежащий на кровати Артур с интересом и непониманием разглядывал лежащее перед ним на подносе... — Мерлин, а почему подкова? — спросил принц. — Потому что вы, сир, венценосный осёл! — ухмыльнулся волшебник и уже повернулся, чтобы убежать, но ловко запущенная Артуром подушка сбила его с ног и все же заставила улыбнуться своему принцу. Закончив свой маленький рассказ, Драко торжественно повесил подкову на пушистую еловую лапу. — Давай, Джеймс, что там дальше? — обратился он к сыну, и тот стремглав выудил из ящика еще одну игрушку и протянул братьям, а те, развернув ее, бережно отдали в руки Драко. Невероятной красоты дракон, на тонкой серебристой нитке, сделанный из посеребренного хрусталя. Драко тут же вспомнил, как они купили его в Румынии, когда вместе с Гарри ездили в гости к Чарли Уизли, чтобы поздравить с рождением дочери. Вспомнил, как он с опаской и незаметно прячась за широкую спину Поттера, с восхищением взирал на драконов в вольере, где работал Чарли. Там же была сувенирная лавка, где Гарри и купил этого прекрасного дракончика ему в подарок. Конечно, ничего оригинального, но Драко любил и бережно хранил все подарки Гарри, все до единого. А именно этот дракон и вообще весь их тот визит в Драконарий напомнил ему четвертый курс и тот злосчастный для всех Турнир Трех Волшебников — четырех, как выяснилось потом — и все чувства, что бурлили в нем весь тот год. А именно — бесконечные гнев и презрение. От раздирающего его раздражения на мерзкого выскочку, сумевшего каким-то образом обойти волшебный Кубок, он не мог спать по ночам. Его душили злоба, зависть и… тревога. И от этого он злился еще сильнее, ненавидел еще яростнее. Ненавидел так, что не мог спокойно думать, учиться, есть и дышать. Каждый день он выплевывал свою желчь, щедро высмеивая и дразня бессовестного идиота Поттера, и каждую ночь сгорал, сгорал от страха и ужаса за сохранность этой тупой башки, казалось даже не представляющей, во что она ввязалась! Это раздвоение сводило с ума, мешало делам, вытягивало из него все жилы, выкачивало всю кровь. Невероятный калейдоскоп из злости, гнева, обиды, тревоги, страха, его чертовой улыбки и обезьяньих очков сутками напролет крутился разноцветными стеклышками в душе Малфоя, и он не знал, что с этим всем делать, куда бежать, кому кричать. И только в те роковые, кошмарные, сковавшие его ледяным ужасом, минуты первого испытания, увидев на арене маленькую, словно глупый головастик, фигурку Поттера, Драко вдруг со всей ясностью, со всей чёткой белизной осознал, что он еще никогда так не боялся кого-то потерять. Никогда не чувствовал ничего похожего на этот острый стилет панического бездействия, колющего ему в ребра, и бессилия перед угрозой самому важному для него человеку. Именно в тот день Драко Малфой впервые и навсегда осознал, что любит Гарри-ищу-на свой-зад-приключений-Поттера. И, когда этот дуболом все-таки победил дракона, Драко уже точно знал, что не только этого хвосторогого дракона он сразил, но и еще одного, гораздо менее опасного и величественного, но трусливого, безвольного, потерявшегося дракончика тоже. Маленького аристократичного аргентума, задыхавшегося в своей безответной, безнадежной любви. С тех пор каждую ночь, замерев у открытого окна и вдыхая полной грудью ночной сладкий воздух, наполненный ароматом шиповника, Драко шепотом звал его. Звал своего победителя, едва-едва раскрывая губы робким словом: — Гарри... — и совсем уж беззвучным, — Люблю... Раскачивая на пальце нить с фигуркой хрустального дракона, Драко окинул сыновей игривым взглядом и, подмигнув малышу Альби, широко раскинул руки и громко сказал: — Леди и джентльмены! Позвольте представиться, — Драко почтительно склонил голову, и его серебристые локоны скользнули вниз, укрывая лицо, — мое имя — Аргентум! Если вам интересно моё происхождение, моя мама — та самая драконесса, которую Гарри Поттер освободил из подземелий Банка Гринготс. А папа — Гебридский. Мама тогда на север подалась и встретила папу. Из их кладки вылупились четыре дракончика. К счастью, обладателем Владыки Времени стал только я. Мне очень понравилось то, что я узнал о мальчике Гарри. Поэтому я прогнал время на двадцать четыре года вперёд, а потом принял человеческую форму. Рассматривая себя в зеркало, я понял, что не очень себе нравлюсь. Платиновые волосы и серые, порой серебристые глаза. Совсем не то, что я хотел... — Нет, нет, папочка! — вдруг громко сбивчиво перебил его обычно всегда тихий Скорпиус. — Ты очень, очень красивый. Драко запнулся на полуслове. — Папа всегда говорит, что ты самый-самый, миллион до неба, красивый. Красивей всех! — продолжал возбужденно говорить Скорпиус. — Он говорит, что ты не человек, а звезда с неба, упавшая в его ладонь... Драко тем временем повесил хрустального дракона на елку, чувствуя, как к горлу подступает дурацкий комок... Гарри... Его Гарри... Всегда ласкал его слух самыми красивыми словами. Кто бы мог подумать, что этот человек, который так часто в школьные времена не мог связать и двух слов, будет так щедр на любовное воркование. — Ну, что у нас там дальше, Джей? — стряхивая с себя приступ сентиментальности и остро кольнувшей тоски по любимому с его нежными речами, Драко обернулся к мальчишкам. — Вот, — протягивал ему уже следующую игрушку Альби. Классический круглый шар, почти прозрачный, с матовым напылением и невероятно тонким рисунком ручной работы — горный пейзаж и река. Такой необычный сюжет для новогоднего украшения... но для Драко это шар значил очень много. Шар, привезенный им из мэнора — старинный, знакомый с детства, но оцененный лишь спустя много лет. Тогда, после всех тревог, страхов, битв, побед, после долгих разбирательств и хождения по краю единственное, что не давало Драко провалиться в пропасть отчаяния и горя — рука, уверенная, сильная, твердая рука Гарри. Его друга, его спутника, его возлюбленного, сумевшего ради этой любви преодолеть все! И осуждение, и неприятие, и сплетни, и угрозы, и истерики, и шантаж, и суды, разочарование и вновь суды... И все это время, с первого робкого поцелуя у озера и до последнего решающего слова, эта надежная рука держала его, защищала, укрывала, ласкала, утешала, всегда была рядом. Драко помнил тот сбивчивый шепот растерянного подростка, уже испытавшего так много, но все еще ранимого и робкого. Горячая ладонь коснулась холодных пальцев. Плеск озерной воды и алая ярость заката. — Все мои мысли, мое сердце полно тобой... Сухие губы, неумелые, обветренные по краям, целовали. Нет, не губы Драко — его руку, бледную, узловатую руку. И единственная мысль в голове Малфоя в это мгновение: «Я бы хотел, чтобы этот момент длился вечно...» С того дня и все эти годы Гарри ни на миг не отпускал драгоценной ладони своего возлюбленного. Все вытерпел, все вынес, устоял против всех, отстоял свое право быть счастливым с тем, кого выбрал один раз и на всю жизнь. И Драко ни разу не усомнился в любви и преданности, в верности на грани помешательства своего — О боги! — своего Гарри. После всех судов Министерство милостиво позволило единственному оправданному из рода Малфоев, Драко, и его на тот момент уже официальному спутнику Гарри Поттеру посетить мэнор перед его передачей в казну Министерства. Щедрым жестом было дозволено им взять несколько не самых ценных вещей в память об утраченной семье. Драко был благодарен и за это. Так ему достались семейный альбом, отцовская трость, несколько маминых книг и... корзинка с елочными шарами. Стоя в затемненной, глухо зашторенной комнате, где все поверхности уже были покрыты слоем пыли, а где-то и паутиной, где в воздухе уже витал дух заброшенности, Драко опустился на колени перед этой знакомой с детства корзинкой и ласково перебирал хрупкие старинные шары. Горький ком сиротства подступил к горлу, вот-вот готовый лопнуть тоскливой истерикой сухой, беззвучной, бесслезной. Но теплая мягкая ладонь бережно сжала его плечо, вновь отводя от края, словно напоминая этим касанием, что он, Драко, не один, что он любим и защищен теперь от любого горя. — Возьмем их, ладно? — все же дрогнувшим голосом спросил Малфой, пожимая в ответ теплые пальцы на своем плече. Гарри молча взял корзинку и, обняв Драко за плечи, увел его из этой комнаты, из старого скорбного дома, из всего, что еще тянуло назад, не давая вдохнуть полной грудью. Тем же вечером уже у себя дома, окутанные сладкой истомой потрескивающего камина, они разглядывали диковинные рисунки, выведенные чьей-то умелой рукой на стекле елочных украшений. И тогда Гарри долго вертел в руке шар с горным пейзажем и рекой. — Этот похож на наше озеро, помнишь? — с нежностью спросил он и, не дожидаясь ответа — потому, что знал наверняка, что Драко помнил, конечно, помнил! — стал целовать его руки, точно как тогда, в первый раз, несмело, даже опасливо, словно до сих пор не веря своему счастью. Выдернутый из воспоминаний тихим смехом сыновей, Драко покачал шар на нитке и, обвязав ее вокруг еловой ветки, стал рассказывать мальчикам очередную историю: — В древние времена была легенда, может, и не легенда, а истинная правда, о человеческих качествах, спасшихся во время потопа. Знаете ли вы, что случилось с качествами? — улыбнулся Драко и вопросительно посмотрел на своих непосед. Те дружно отрицательно замотали головами и нахмурились, демонстрируя небывалую внимательность, — ну хорошо, тогда я вам расскажу, — Драко спустился с табуретки и сел к сыновьям поближе. — Во времена далёкие и давние жили на неизвестном Острове Качества: Тщеславие, Зависть, Любовь, Печаль и другие. И узнали они, что Остров погружается в море… А вместе с ним суждено погибнуть и Качествам. Многие из них бежали, ища спасения. И только Любовь оставалась на их родном Острове. День за днём погружался Остров в пучину морскую. И вода уже до колен поднялась, когда наконец Любовь решилась покинуть Остров. Но никто не приходил ей на помощь. Увидела тогда Любовь, как мимо Острова на своей яхте плывёт Тщеславие. И крикнула она ему, прося о помощи, но Тщеславие проплыло мимо. Потом около Острова плыла Зависть, но и она не захотела взять грязную и мокрую Любовь на свой лайнер. А Печаль со своего корабля даже и не услышала Любовь... И вот, когда уже Любовь смирилась со своей участью, она увидела, как мимо плывёт старик на лодке. — Старец! Помоги мне, — крикнула Любовь. — Хорошо, забирайся в лодку, — крикнул ей старик. Любовь вошла в лодку, и старик привёз её к берегу. Поблагодарила она его и пошла своей дорогой. Но на другой день Любовь вспомнила, что даже не спросила имени своего спасителя… И ей стало ужасно стыдно, тогда пошла она к старику по имени Мудрость и спросила его, не знает ли он имя её спасителя? — Знаю, — ответил ей Мудрость, — его зовут Время. Только Время может показать, настоящая ли любовь живёт в сердце человека. Драко погладил Скорпиуса по голове, видя как тот сладко широко зевнул. — Ладно, — забираясь вновь на табурет, призвал Малфой сыновей к вниманию, — продолжим, а то скоро ужин, а мы еще ничего не сделали, — покачал он головой, разглядывая наполовину украшенную ель, — давай, Альби, доставай следующую. Сын тут же вложил в его руку очередную игрушку. Стеклянную оранжевую морковку, большую, почти с ладонь Драко. На ней на незнакомом языке была надпись «Москва». Драко улыбнулся и подавил в себе желание рассмеяться и даже чмокнуть смешную морковку. Одно из самых счастливых в его жизни воспоминаний... Все магическое общество долго не могло принять факт романтических отношений национального героя, самого известного человека в стране, с бывшим Пожирателем, хоть и оправданным, но все же преступником. Репортеры их не щадили. Это все было похоже на безумные гонки, где им обоим негде было укрыться от вспышек фотокамер, некуда спрятаться. Фанаты забрасывали их письмами с угрозами в адрес Драко и мольбами внять голосу рассудка в адрес Гарри. Их жизнь полоскали во всех изданиях, во всех домах, на всех радиостанциях. Стоило им выйти из дома, и на них набрасывались журналисты — вопросы, вспышки, крики, иногда кто-то что-то бросал, конечно же, в Драко, но тяжко было обоим. И конца-края этому не было видно; казалось, мир сошел с ума и никогда не оставит их в покое. Ночами под окнами их дома дежурили не только репортеры, но и целая армия фанатов Гарри Поттера! Девушки и юноши всех возрастов и разной степени отчаянности. Они пели, кричали, стенали. Гарри с завидным упорством наводил заглушающие чары, выключал свет и, нырнув в постель, прижимал к груди Драко, гладил его по голове и обещал, обещал, что все это скоро кончится, что они все устанут и в конце концов успокоятся, что это все ерунда. Но Драко все равно переживал. Его грызли сомнения и совесть. Все чаще ему стало казаться, что репортеры, сплетники, поклонники Гарри, все эти люди правы, и такому как он не место рядом с Золотым Мальчиком, с настоящим Героем. Он терзался своим положением, тяготился всем этим вниманием и осуждением. С каждым днем все больше уходя в себя и отдаляясь от Гарри, будто подготавливая того к разлуке, давая ему возможность отступить, передумать, одуматься! — Мы уезжаем! — в один из особенно тяжелых, насыщенных чужим опостылевшим вниманием дней безапелляционно заявил Гарри. — Куда? — только и спросил Драко, готовый бежать куда угодно, лишь бы не видеть эту залегшую морщинку между бровей на любимом лице. Гарри засиял своей мальчишеской улыбкой, смешно выпучил глаза и выдохнул, будто и сам не верил в то, что говорит: — В Россию! Драко плюхнулся на диван и, смеясь, уточнил: — К медведям? — Да, к ним самым! — был ответ. Всего спустя сутки они стояли посреди огромной площади, оглушенные помпезной красотой, масштабом, морозом, незнакомой речью, хмурыми людьми и великолепием огромных, просто огромных храмов, дворцов и строений. Все было такое широкое, монументальное, необъятное, что захватывало дух, жгло воображение, рвалось наружу восторженным криком. Здесь никто их не знал, никто не ждал, здесь они были абсолютно свободны. Они ходили по городу, и Гарри тыкал пальцем во все, что попадалось на глаза, радостно крича: — Ты посмотри! Драко! — или: — Нет, ты только глянь! И Драко крутил головой во все стороны целый день, пытаясь разглядеть, запомнить, почувствовать. Замершие берега Москвы-реки, широченной, стылой. Промозглый ветер и снег, снег повсюду. У Драко с собой фляжка с виски, они оба давно уже были навеселе, и Гарри бежал, бежал по мосту всклокоченный, раскрасневшийся, мокрый от снега. Задыхаясь, он подхватывал Драко и кружил, кружил, смеялся... Они неслись по набережной за руку, хохоча, как дети, поскальзываясь, хватаясь друг за друга, едва удерживаясь от падения. Ноги разъезжались на ледяной глади неочищенного тротуара, и Драко все же упал, утягивая с неловким взмахом руки за собой и Гарри. Вечер уже накрыл город, мимо них шли недовольные москвичи, обходя валяющихся на снегу расхристанных парней... и в этот момент Гарри так нежно улыбнулся. Перестав смеяться, он убрал с лица Драко выбившуюся из-под шапки прядку волос и замер в этом тихом счастье. — Выходи за меня, — шепотом попросил он… Целовались, целовались до одури, до саднящих губ, до отсутствия воздуха, до боли. Смеялись и целовались, целовались, как безумные, как в последний раз — до полного забытья, до тех пор, пока кто-то строгим голосом не стал им что-то кричать, сопровождая эти крики тычками в бок и недовольным попихиванием. Тогда они побежали, вновь взявшись за руки, снова смеясь, как два совершенных дурака, не видя ничего вокруг, не слыша ничего, кроме заветного: — Да! Да! Да! Тысяча раз да!!! Драко шумно выдохнул, как наяву ощутив губы Гарри, его мягкие тонкие губы, целующие, целующие и без конца повторяющие: «Мой, мой, мой...». Он с нежностью повесил стеклянную морковку с русскими буквами на елку и со смехом спросил, обращаясь к Джеймсу: — Знаешь, почему город Москва так назван? Джеймс ожидаемо замотал головой, придвигаясь ближе, чтобы не пропустить ни слова. — Это легенда, которую на протяжении многих сотен лет скрывают! В самом начале Москва-реку назвали Морквой по той простой причине, что местные селяне особенным образом выращивали морковку. И, надо признать, внушительных размеров. У морквичей самым лакомым блюдом были почки заячьи, верченые. И, как вы сами догадываетесь, вертели их на морковке. Да и в речи морковитов то и дело слышалось: "Вертел я тебя на морковке". А потом пришел князь и решил: "Сельцо ваше звалось Кучковым, а потом Морквой. Неблагозвучно это!" И повелел реку и городок звать не Морквою, а Москвою. Вот так и появился в летописях град Москва в тысяча сто сорок седьмом году. А москвичи до сих пор любят морковку!!! Тихо и мягко падающий снег за окном сменила метель. Белоснежная вьюга кружила, сотрясая порывами ветра дорожные указатели и тенты над уже закрытыми лавками и магазинами. Улицы стремительно пустели, жители магического Лондона спешили по домам к теплым каминам и мягким диванам. Быстрым шагом пересекал площадь Гриммо Гарри Поттер. Укутанный в форменную мантию и мягкий шарф, он спешил домой. Припозднился. Впрочем, как обычно, но что поделаешь, как говорится, капитан покидает корабль последним. Самый юный глава Аврората за всю историю ведомства и, наверное, самый дотошный и трудолюбивый. Фанатик своего дела, неутомимый, въедливый. Сегодня без устали он выписывал премии, раздавал разнарядки на отпускные дни, улыбался, подписывал документы и открытки. Конечно, лично, конечно, со всем уважением. То и дело поглядывая на часы и выпадая из рабочего процесса, мечтая скорее разобраться с этой кучей бумаг и свитков и нестись, нестись домой! Ведь ждали, он точно знал, там ждали и тоже поглядывали на часы несравненные, строгие серые глаза. Неодобрительно покачает головой его серебристый колдун, но не хмурился, нет — он скучал. Как и сам Гарри скучал невыносимо, каждый час, каждую минуту. Ускоряя шаг, Гарри издали стал всматриваться в родное окно. Мелькнула за легкой занавеской в глубине комнаты высокая фигура, длинные гибкие руки тянулись к елке, шелковые локоны... Сердце ёкнуло. «Радость моя! Счастье моё! Каким небесам воздать хвалу за тебя, за обладание тобой, за возможность видеть тебя вот таким!» Гарри вбежал по лестнице и торопливо открыл дверь, уже зная наверняка, что услышит за ней... Крики, топот ног — наперегонки бежали и наваливались, обвивали со всех сторон родные маленькие ручки. Альби не успел, расхныкался тут же — тоже хочет. Хотел быть первым, кто обнимет папу. Завалили Гарри на пол, что и не встать, и шапку стянули уже, и шарф, визжали, наперебой целовали, рассказывали что-то, аж в ушах звенело. «Радость моя! Счастье мое!» Гарри усадил Альби себе на шею, и тот тут же ухватился за его уши, используя их как руль. Скорп вис на руке, Джей овивался вокруг торса, прижавшись всем телом к ноге. Идти так было трудно, но Гарри смеялся и неловко передвигал ногами, стараясь не уронить всю эту человеческую пирамиду. Прошел в гостиную и тут же замер в дверном проеме, потому что грозовые глаза, которым нет равных нигде на земле, взметнулись ласковой бурей, обнимая, даже издалека целуя своей любовью каждую ресничку Гарри. Никогда не привыкнуть к этому, никогда не перестать любоваться. Замерло на секунду сердце. Ничто и никто на свете не имел над Гарри Поттером такой власти, как этот взгляд-шторм. Всегда так было — всегда будет. Малыши тут же отлипли, захихикали, разбежались кто куда, а Гарри подошел ближе. Не было слов, не нужны они. Обнял стоящего на табуретке Драко, утыкаясь ему в живот, шумно вдыхая дорогой волнующий запах, тут же чувствуя длинные прохладные пальцы в своих волосах. — Устал? — Гарри кивал, сильнее вжимаясь лицом в живот Драко, и чувствовал, как с каждым вдохом отпускает напряжение дня, стекает усталость, отлетает тревога. Ласковые пальцы чуть массировали голову, пропуская сквозь себя пряди волос, оглаживали бережно затылок, спускались на шею. Нежные невинные касания запускали толпу мурашек и желание стоять так вечность. «Ничего и не надо больше, только твои нежные руки в моих волосах». — Мы скоро закончим, — Драко склонился и поцеловал все еще холодную с мороза щеку, — там ужин готов, но надо разогреть. Справишься? — Гарри кивнул и вновь зарылся лицом в рубашку Драко. — Еще минутку, — прошептал он и ласково провел по идеально прямой спине, по бокам, по крепким бедрам. — О господи! Да откуда ты такой?! — Гарри шумно выдохнул и нехотя отстранился. — Не затягивайте, — улыбнулся он и скрылся в кухне, тут же звоном посуды и треском поджига оповещая о том, что он приступил к приготовлению ужина. Драко еще с полминуты восстанавливал дыхание и приятную дрожь в руках. Столько лет... А ни граммом меньше волнения, трепета, желания. — Пап! — вывел его из подобия ласкового транса голос Скорпиуса. — Смотри, тут написано «Павлин», — он протягивал Драко на вытянутой руке зеленый шар, украшенный узором и витиеватой надписью «Павлин». Драко взял шар, повертел его в руках и, повесив на елку, сказал: — Ох-х-х, ну ладно, слушайте. Когда я был маленький, примерно вашего возраста, в нашем мэноре мой папа, ваш дедушка Люциус, держал павлинов. Мне нравились павлины и нравилось дразнить их. В чем-то они были похожи на вашего папу Гарри, — рассмеялся он, — и вот однажды я, как обычно, вышел покормить наших павлинов и, конечно, немного подразнить их. Почти все начали есть, но один, самый красивый, вдруг кинулся на меня и стал щипать... — Пап, а куда он тебя щипал? — заинтересовался Джеймс. — Ну-у... Э-э-э... — замялся Драко. — Лучше у нашего папы об этом спросить, — не нашел он ничего лучше, чем сослаться на находчивость мужа. — Па-а-ап?!! — тут же через всю гостиную закричал Скорпиус. — Папа сказал, что ты знаешь, куда его павлин щипал! — Конечно, знаю, — появился Гарри в дверном проеме. Он уже успел переодеться — простая футболка, любимые дырявые джинсы, кухонное полотенце перекинуто через плечо, — я все знаю про вашего папу. Все-все! — чуть ехидно улыбнулся он и подмигнул Драко. Тот мгновенно вспыхнул и закусил губу. «Что же ты делаешь, изверг, что делаешь со мной?! Одним взглядом, одной улыбкой. Тут же дети!» — мелькали мысли в голове Драко, отдаваясь тут же выделившийся сладкой слюной, засосавшей под ложечкой. — И куда? — не мог усидеть на месте Скорпиус и едва не подпрыгивал. — Куда? — приподнял лукаво бровь Гарри и понизил голос до опасной хрипотцы. Он смотрел на Драко, и чертята прыгали в его глазах, маленькие хищные развратники. — И правда, куда же? — Гарри медленно подошел к замершему на табуретке Драко и, обхватив его за талию, опустил на пол. — В нос, конечно! — громко рассмеялся он, видя секундное тревожное замешательство в серых глазах, тут же сменившееся теплым ответным озорством. Гарри громко и звонко чмокнул Драко в нос. — Поэтому я всегда люблю целовать вашего папу в нос, — обернулся он к сыновьям и, легонько стегнув полотенцем Драко по заднице, смеясь вернулся на кухню. «В нос он меня целовать любит, как же, ага!» — мысленно фыркнул Драко, вновь поднимаясь на табурет и вспоминая дурацкого отцовского павлина, который и впрямь все время щипал его, но не за нос, а за зад! Каждый раз, стоило только Драко зазеваться, и гадкий пернатый поганец тут же вцеплялся в ничем не защищенное полупопие, оставляя синяки, разводы и жгучую обиду. — Вредный индюк!!! — ругался на него Драко. Когда-то он с нахлынувшей детской досадой рассказал эту историю Гарри. Они лежали в постели, разнеженные, вымотанные. Драко лежал на животе, обнимая подушку, и наслаждался легкими, невесомыми поцелуями вдоль позвоночника, щекоткой от скользящих по спине прядей, нежными поглаживаниями. Они не вылезали из постели несколько дней. Тут были и их столовая, и кинотеатр, и спальня, и игровая. Эта большая мягкая постель стала на какое-то время их полноценным домом. И, если бы предательскому организму все-таки не были нужны еда и вода, то они и вовсе бы не покидали ее. Гарри ласково водил губами от верхнего шейного позвонка вниз до самого копчика. В бесшумной темноте разливалась по телу Драко приятная слабость. Он неспешно рассказывал Гарри истории своего детства, свою жизнь — еще до всего, до школы, до страхов и волнений, но и до Гарри... Иногда ему самому не верилось, что это все было! Жизнь до Гарри! — И этот гад все время щипал меня за зад, — лениво возмущался Драко, заканчивая свои воспоминания и полностью сосредотачиваясь на теплых губах, гуляющих по его спине. — За этот? — услышал он игривые нотки в голосе Гарри, и его ягодицы тут же коснулись губы. — Ага, — подтвердил Драко, чуть оттопыривая попу навстречу ласке. — Здесь щипал? — шепотом спрашивал Гарри и касался губами другого места на попке Драко. — М-м-м... — мурчал тот в ответ. — И здесь, наверное, щипал? И тут? — губы медленно скользили, язык выводил немыслимые узоры. — Тут? — легкий укус. — Или тут? — еще один укус. Драко чуть прогнулся в пояснице, подставляя себя под уже более требовательные касания. Руки Гарри гуляли по его бокам жадно, настойчиво. Дыхание сбилось, а губы продолжали выцеловывать безупречные белые ягодицы, покусывая, вылизывая их. Змеиным скольжением Гарри коснулся языком самого тайного местечка, широко, влажно прошелся, сдабривая своей слюной, и стал вылизывать горячо и страстно. Драко елозил, терся об простыни, которые, казалось, просто горели под ним. Было так жарко, так хорошо, так дьявольски хорошо! Гарри вылизывал его, как голодный пес, бесстыдно постанывая от удовольствия. Он гладил рукой спину Драко, все сильнее прогибая того в пояснице, а второй рукой беззастенчиво ласкал себя. Драко хотелось еще, он буквально выл в подушку, но не выдавал своего нетерпения, зная, что стоит поддаться, показать свое томительное уже желание, как вредный Поттер будет специально ласкать его до полусмерти, растягивая удовольствие и сводя с ума своими нежными пытками. Гарри смачно поцеловал еще раз ягодицу и резко, одним сильным, слитным движением вошел, мгновенно выбивая весь воздух из груди Драко, все мысли, все звуки, кроме одного протяжного стона: — Да-а-а... Пара бережных, обманчиво медленных толчков, но Драко знал, что спустя пару секунд Гарри сорвется в дикий, быстрый темп, сжимая его за бедра до синяков, будет вбивать его в кровать беспощадно, безостановочно, стонать и прикусывать его за шею, как зверь, как истинный хищник, оставляя метку — свой знак, клеймо на загривке и по всему телу. И, боже, как же это было хорошо — чувствовать его в себе, всю тяжесть его тела, всю его мощь, всю страсть, его рычание и дикий вскрик над самым ухом, сладкую пульсацию внутри. — Гарри! — кричал в полубреду Драко, замирая на несколько ударов сердца и снова начиная дышать, лишь почувствовав жадные губы на своих, нежнейший поцелуй, медовая нега ласки после убийственной страсти. И шепот, мягкий, довольный: — Ты — чудо мое, ты — чудо, прекрасный... Прекрасный... Прекрасный мой... Драко прикусил губу, чувствуя неуместное жжение внизу живота и тяжесть в паху. Ему никогда не давался контроль над собой при мыслях о Гарри, особенно при мыслях о сексе с Гарри. Три глубоких вдоха... Что там? Ах, да, елка! Драко огляделся — за окном по-прежнему мело, из дверного проема в кухню лились мягкий свет и звуки джаза, Гарри включил радио и добавил к приятной музыке не менее приятные шумы и шорохи сервировки стола. Альби и Скорп разматывали гирлянду, все еще сидя возле корзинки, длинную позолоченную нить с чередующимися маленькими снитчами. Любимое украшение Джеймса, который уже был тут как тут, подхватил гирлянду и стал прилаживать ее к нижним веткам елки, обходя кругом и наматывая волшебную нить на праздничное дерево по спирали. — Пап, расскажи, как ты поймал снитч, — попросил уже не в первый раз Джеймс. Он обожал квиддич и только и мечтал о том, как пойдет в школу и станет играть в команде, конечно же, ловцом, как отцы. — Тебе про который раз? — уточнил Драко, помогая сыну овить гирляндой их ель, закрепляя маленькие снитчики на ветках. — Расскажи про тот, что у нас хранится во-о-он там, — не раздумывая отозвался Скорпиус и указал пальчиком на каминную полку, где среди прочего красовался на подставке золотой снитч, тот самый — самый первый! — Уф-ф... — шумно выдохнул Драко, тут же припомнив, как злился во время того матча и как бесил его тогда мелкий выскочка Поттер. — Да, Драко, расскажи нам все про тот снитч, — вновь показался в дверях Гарри и, облокотившись на косяк, изобразил неподдельное внимание. «Змей, — подумал Драко и сощурился, — ну, змей, как есть», — а вслух сказал: — Хорошо, я расскажу вам, как все было. На самом деле, снитч, который хранится у нас в семье, поймал в игре не я, а наш папа Гарри. Он поймал его ртом. Ну-ну, не смейтесь, не как лягушка. Он случайно его так поймал. А я уже на первом курсе очень любил нашего папу Гарри, ну и решил подшутить над ним. Когда он проходил мимо меня, я ударил его по руке, и снитч вылетел из его рук. Я его быстренько схватил и тоже сунул в рот. Ам! Наш папа Гарри всегда отличался тем, что быстро действует. Он затащил меня в каморку для швабр и ведер и поцеловал. Я ему сопротивляться не мог, и снитч вылетел из моего рта в его. Вот так наш папа Гарри поймал один и тот же снитч два раза. И с тех пор мы с Гарри всегда-всегда целуемся. — Выдумщик! — прыснул Гарри. — Ужин готов, кстати! — громко сообщил он, подманивая жестом мальчиков. — Ловец Малфой, вы готовы вкусить плоды моих трудов? — Ловец Поттер, — в тон ему громогласно отозвался Драко, — я готов вкусить любые ваши плоды. Гарри подошел ближе, взял в руку ладонь Драко и притянул ее к груди, к самому сердцу. — Чего же ты им правду не рассказал, сказочник? — улыбнулся он, ласково поглаживая длинные пальцы. — Чтобы они считали меня одержимым твоим фанатом? Они и так тебя боготворят, — Драко легонько поглаживал сквозь ткань футболки грудь Гарри, млея от ощущения твердых мышц под пальцами, — довольно и того, что ты знаешь, как все было. До сих пор не верю, что рассказал тебе, хитрюга, — Гарри поднес поглаживающую его ладонь к губам, целуя кончики трепетных пальцев. Драко тут же окунулся в воспоминания о том, как бредил, как безнадежно, мучительно бредил на пятом курсе этими руками, губами, отчаянно желая прикоснуться к ним. Ночами напролет он глушил в себе нечеловеческую тягу, болезненную одержимость, свой неутолимый голод, по-юношески пылкий и бескомпромиссный. Голод до прикосновений. Ночные фантазии только усугубляли дело, превращая каждый отход ко сну в пытку. Он оглаживал в темноте полога свое томное тело, и оно горело, горело под его пальцами, тлело истомой, исходило соком влюбленности и острой губительной невозможностью влюбленность эту воплотить, излить ее в реальность, высказать, выкричать, выцеловать каждый след, оставленный прекрасными ступнями его божества. Драко сходил с ума — его тело так часто ломило, физически ломило, от жажды коснуться... Хоть как-нибудь, пусть даже вскользь одежду потрогать или тетрадки, да даже просто в том же кресле посидеть... и казалось, хватило бы этого на долгие долгие ночи — представлять, думать, мечтать. Мучитель! Мучитель! Как-то вечером Драко плелся по коридору, пользуясь внезапным редким одиночеством. Он ссутулил плечи и шел, оглаживая рукой холодную каменную стену, наивно думая о том, что, быть может, где-то в каком-то здесь месте, у этой вот стены стоял, прислонившись, Гарри. И, возможно, так глупо, конечно, но ему казалось, что вдруг и стена, возликовав от такой чести, сохранила тепло тела хрупкого очкарика. Ладонь скользила по камням, любовно скользя по бездушной ледяной стене... Как вдруг на глаза ему попался шкаф со школьными трофеями — кубки, памятные таблички, игровая атрибутика именитых ловцов и загонщиков. Честь и гордость Хогвартса. Он подошел к стеклянной витрине. Знакомые предметы и имена. Глаза блуждали по гравировкам и хвалебным надписям, и тут взгляд его зацепился за имя — Гарри Поттер. Ну конечно! Снитч. Пойманный везучим недотепой ртом. Самый молодой ловец с Моргана разберет какого времени. Конечно, его имя тут было, и снитч золотым клубочком лежал тут же. И, будто подмигивая Драко, он манил к себе, притягивал взгляд. Повинуясь внезапному порыву и идя на поводу у своей одержимой тяги, он, озираясь по сторонам, шепнул: — Аллохомора, — и тут же воровато сунул снитч в карман мантии. Как же он бежал. Бежал, как самый настоящий воришка. Бежал, будто за ним тролли гнались, не иначе. Сердце гремело в груди, оглушая его изнутри. Драко влетел в спальню, укрылся за пологом и, как безумный, сжался на кровати калачиком, выжидая, когда пульс войдет в привычный ритм, а сковавшее руки и ноги напряжение отпустит. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Лишь спустя десять минут он вынул из кармана заветную добычу. Отзвуком будто уже и позабытых им разговоров всколыхнулось воспоминание. Он припомнил, как кто-то говорил о том, что снитч обладает телесной памятью. Мурашки побежали по всему телу Драко. Возможно ли?.. Бред! Нет, конечно! Что за глупость!? Но... Влюбленный, радостный и совершенно ошалелый, он поднес золотой шарик к лицу, закрыл глаза и припал к нему губами. Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между прочими юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей* Холод стали не смутил пылкое сердце Драко, он ласково провел губами по шероховатой поверхности снитча и, конечно, ничего он не мог почувствовать, кроме пыли и рельефного узора, но воображение и его исстрадавшаяся фантазия все ему дополнили и дорисовали. Сладость моя, мед и молоко под языком твоим... Он иступленно водил губами по поверхности снитча, ласкал его, как ласкал бы любимые, драгоценные тонкие губы, когда-то касавшиеся победоносного золотого шарика. — Боже! Я любил бы тебя всю жизнь, я лелеял бы тебя, я ласкал бы тебя до смерти, до последнего вздоха, до полного забытья. Подкрепите меня вином, освежите яблоками, ибо я влюблен... С жадностью, с алчным звериным остервенением он целовал заветный снитч, холодный кусок металла... и слезы лились по его худым щекам. Безответные, горькие, отчаянные. — Что мне делать с собою, кем стать для тебя, как дотянуться, счастье мое, боль моя... Положите меня, как печать, на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь: люта, как преисподняя, ревность, стрелы ее — стрелы огненные. Она — пламень во мне! Несколько недель скрывал свой ворованный секрет Драко Малфой под подушкой. Весь день он сомнамбулой ходил по школе, а ночами предавался преступным огненным поцелуям с заветным трофеем, чувствуя горечь и стыд, жгучий непереносимый стыд за свое безумие, но отказаться от него не мог... до тех пор, пока его как-то вечером, явно с намерением, не остановил в коридоре директор. И ласково, как умел только он, изящными полунамеками и витиеватыми обтекаемыми словами попросил, именно попросил, юного Малфоя «не затеряться в бесплотных мечтаниях, но ловить удачу и... почаще гулять у озера. Ведь свежий воздух так полезен юным умам». Он мягко сжал худое, ссутулившееся от такого явного разоблачения, плечо и погладил Драко по голове, как ребенка, как нашкодившего капризного малыша. На следующий же день Драко вернул снитч на место и, повинуясь не столько совету великого старца, сколько желанию хоть чем-то себя занять и отвлечь перед неминуемыми бессонными ночами, стал по вечерам ходить к озеру… — Ай, ай... — крик Скорпиуса и звон разбитой посуды вывел Драко из легкого оцепенения, и он, словно из омута памяти, вынырнул из своих воспоминаний. Гарри по-прежнему держал его руку, но услышав звук битого стекла с кухни, встрепенулся, мазнул губами по ладошке и, уже разворачиваясь к месту очередной детской катастрофы, попросил: — Недолго, милый, ладно? Заканчивай и присоединяйся, пока еще есть к чему, — и Гарри быстрым шагом исчез в направлении столовой, откуда слышался громкий заговорщический шепот, всхлип Альби и звук шорканья веника по осколкам. «Недотепы, — с улыбкой подумал Драко, — все в отца». Он спустился со своей табуретки, быстрыми, ловкими движениями развесил еще несколько шариков и звездочек, зажег свечи в аккуратных маленьких подсвечниках, размещенных на широких ветках ели. Оставалась последняя игрушка — его любимая. Самая простая и незатейливая по своей форме, но самая наполненная смыслом для него, для них обоих с Гарри. Слепленные вручную из белой глины голубок и горлица... Это было их первое Рождество после свадьбы. Первое Рождество ИХ семьи. Самое настоящее, традиционное, семейное, уютное Рождество вдвоем. Тогда тоже готовил ужин Гарри — только он тогда и умел. Это уже много позже Драко освоит кухню, готовку и все любимые блюда Гарри, да так успешно и талантливо, что устроенные им дружеские обеды будут хвалить все, включая непревзойденную в этом деле Молли Уизли. Но тогда Гарри всего лишь запек курицу с картофелем, а на десерт у них была плитка шоколада. Бутылка вина, одеяло у камина, тысяча поцелуев и океан простого счастья. Самого простого, незамысловатого, совершенно обычного счастья — просто быть вместе. Валяться у огня с куриной ножкой в зубах и бокалом красного вина, полуголые и перемазанные соусом от курицы и тут же и в шоколаде, и сливках, и черт-те в чем еще... Совершенно довольные, неприлично, запредельно счастливые, они полночи болтали, любились, опять болтали, меняя вино и сладости, и позы. Под утро усталые, но все еще веселые и совсем не сонные, они решили, что самое время открыть подарки, которые наприсылали им общие — Мерлин, общие! — друзья. Среди всех этих праздничных ярких коробок и свертков оказался набор для лепки, подаренный им Тедди Люпином, их драгоценным племянником и любимчиком. И оба, не сговариваясь, тут же решили, что самое время опробовать эту игрушку и сотворить что-то своими руками вместе. На коробке набора для лепки были изображены фигурки елочного украшения «Голубок и Горлица», легенда о которых гласила, что горлица и голубок выбирают себе пару раз в жизни и навсегда. И что если гибнет один, то неминуемо гибнет и второй. Любовь до последнего вздоха, до смерти. Любовь окрыляющая, но и сжигающая дотла. Истинная, великая любовь. — Знаешь, — шепнул тогда Гарри, усердно вылепливая своего голубя из белого комочка мягкой глины, — знаешь, я люблю тебя именно так. Тогда и появились у них эти неказистые, не очень-то ловко слепленные, но бесконечно любимые Голубок и Горлица — вместе навеки. Всегда, всегда вместе. Драко повесил фигурки белых самодельных птиц на самый верх елки, и они закружились на нитке вокруг своей оси. Всегда летящие навстречу друг другу, всегда видящие только своего возлюбленного. Драко прислушался к тишине за окном — снег будто приглушил все шумы извне, окутывая их дом безопасностью и покоем, словно ничего в мире больше и не существовало. С кухни слышался звон посуды, вилок, ложек. Передвигающиеся стулья ездили ножками по деревянному полу. Мальчишки что-то рассказывали Гарри, озорно гудели. Родной смех... Любимый, теплый — смех Гарри, как мягкий рокот волн с моря. — Ты — мой дом, ты — моя жизнь, ты — все для меня... Драко выключил свет, погружая гостиную в бесподобный рождественский полумрак с мерцанием свечей на елке. Напоследок, уже стоя в дверном проеме, он бросил заклинание — зачарованный снег, теперь мягко падающий на наряженную елку искрящимся серебром. Драко еще раз посмотрел на красавицу ель, на все игрушки и гирлянды. Его дом, его счастье... И на самом верху Голубок и Горлица. Всегда вместе. Всегда.

Однажды у нас будет дом И елка в большой гостиной, Однажды наш старший сын Запомнит все до единой Истории, что я храню В заветной коробке с игрушками, Где вперемешку живут Воспоминанья со стружками. Однажды я обернусь, закутавшись в одеяло И с удивленьем пойму - Наше однажды настало. Еще_Одна_Малфой