Золотое сечение

alt-J — Breezeblocks

      Девушка не смотрит на парня, а он в ней дырку уже часа два прожигает. Смотрит на тонкую шею, которую открывает косичка вьющихся пушистых волос. Они цвета шоколада, но всегда пахнут сладкими, словно из Италии апельсинами и маслом. Её рабочий комбинезон на лямках надет прямо на голое тело, чтобы не пачкать скромный гардероб. А впереди, куда направлен взгляд — мир красок и весны — какой-то новый академический пейзаж берега. Вроде красиво и живо, но Пятый не разбирается в этом.       Разбирается только в том, что портреты девушка рисует слишком реалистично — он каждое утро думает, что она зеркало поставила у кровати. Пару раз он еле остановил свой кулак от нарисованного носа, уже решив, что это он из другого времени — парадоксальный психоз аки привычка и уловка мозга. Но утренние лучи из окна и мерно вздымающаяся грудь рядом с неугомонным сопением приводят в себя мягким покалыванием в затёкшей руке под чужой напряжённой шеей. Пятый выдыхает и падает, вслушиваясь в сицилийский цитрус, прячась за чужой головой от солнца.       Такого же тёплого, как и она. Совершенно на него не похожая. Умиротворённая, лучезарная, до приторности сладкая, что на языке неприятно становится, но на душе почему-то светло. И это главная загадка, которую хочется разгадать и в тоже время рассчитывать всегда и постоянно, чтобы не заканчивалась головоломка. Парадокс. Пятый любит парадоксы. А ещё он, кажется, любит её. И это не то, к чему он привык, хотя и был женат. Поэтому — ведь женат на манекене — он не привык к её прикосновениям, её или, точнее, не её, хриплому, мямляще-мурлыкающему голосу по утрам. Как она всегда резко начинает поласкать горло и похлопывать себя по плечам. К тому, что иногда в его кофе оказываются её кисточки или осадок краски на дне. Не привык, что его зовут спать, да и спать тоже для него непривычно. Назовите вообще человека, который бы смог всю эту девушку посчитать обычной. Зная её, как Пятый. Пятый любит необычное. Он определённо её любит.       Поэтому встаёт с кровати и тащит табуретку по полу из угла студии, в которой обитает девушка всё время. Серьёзно, она вообще куда-нибудь выходит, кроме как притащить своему преподавателю новую работу? Пятый недавно к ней переехал, потому что менять свою экосистему девушка отказывалась под любым предлогом. Ему даже начало казаться, что она хочет вообще жить отдельно, как раньше. Возможно и так, ей простор нужен, а ему человек рядом. Поэтому он часто уходит, но от этого скучает ещё больше, потому что, возвращаясь, видит, что ей не хватает времени доделать, а не его. Ему приходится бесцельно сидеть и смотреть на тень с мольберта, потому что всё остальное уже переделать успевает сразу. А просто смотреть Пятый не любит. Просто смотреть неправильно. Особенно, когда она не смотрит на него. Не выходит пройтись и прогуляться с ним, хватаясь за плечо, видя что-то прекрасное, как раньше, как когда увидела его. Теперь только до колледжа и обратно — к преподавателю она бежит по первому зову.       Это ещё один вопрос: «Почему она так зациклена на этом мистере Сел, хотя у неё на нервы дышит целый её парень?». Пятый вглядывается в профиль, сидя рядом. Она не отвлекается, либо делает вид, что сконцентрирована и занята. Парень вздыхает более наигранно, чем хотелось бы, и девушка, улыбаясь, хмыкает, показывая свою ямочку на щеке. Может, Пятый просто настолько влюблён в себя, что выбрал свою женскую копию? Хотя характеры кардинально разняться. Даже увлечения — физика и картины. Как это вообще соединиться могло? Он и сам не знает. Как и то, почему он тогда остановился, когда она попросила его попозировать, вцепившись с испугу об упущенном наброске. Наверное, ему было просто скучно слоняться без дела по городу, и он решил, что это бы была неплохая идея.       Пригрел в итоге змею на груди — нарисовала парочку десятков его портретов, и всё, гуляй, мальчик. Видите ли, мистер Сел хочет природу. Сидеть весь день напротив панорамного окна, слушать запах дерева, плеск воды и даже взгляд не бросить на него — это вообще не нормально. И парень начинает задумываться, а это кончается всегда плохо, если мысли летают вокруг этой особы. Такие, как он, всегда придумывают очень плохие идеи. Особенно, если это Пятый, а план связан с ней. Потому что зона аномальная — давно решил мальчик. Гравитация пространство и время искривляет вокруг неё. Мысли в дыры чёрные падают. Их он точно ненавидел — как их вообще просчитать? Как измерить? Почему он всегда перестаёт себя контролировать, когда думает о ней? Он примерно знает ответ. Можно кое-что попробовать, есть теория, которая даже ей понравится. Он знает, что эти функции и в дизайне используются.       — Файви, мне щекотно, — жмётся девушка у мольберта, когда парень достаёт беличью кисточку из стаканчика и не находит лучше места, как на щеке нарисовать пятёрку.       Грязные подтёки стекают к челюсти, огибают по острому краю и срываются, разбиваясь в каньоне ключиц. Он тянется к чистому ультрамарину на палитре, выдавленному из тюбика, за которым он скоро пойдёт в магазин ради неё. Ради неё. Эта подпись, потому что парень хоть и хочет начать, но нужно решить с чего. Он разминается так. Он тоже своеобразный художник, знаете ли. Ей бы понравилось рисовать факториалы, а это математика всё-таки. Так что цифра тоже картина. Особенно эта. Его имя. Потому что она вызывает эмоции у девушки, которая знает эти движения и знает, что они значат, знает, что он нарисовал. Девушка смеётся, и капля синей краски стекает в ямочку, самостоятельно производящую такую же родинку, как у него. Она тянется языком, слизывает, а голый голубой ручейком бежит к уголку губ. Пятый принимает это, как вызов. Намёк, что всё делает правильно. Ей нравится он и нравится быть похожим на него. Она, кажется, любит его. Парень догадывается, потому что они о таком не говорят, просто живут вместе и изучают друг друга.       — Мне нужно доделать работу, а то меня мистер Сел по головке не погладит, — парень тыкает кисточку в щёку, давя сильнее, потому что не любит, когда кто-то трогает это радостное солнце, — прекрати, я и так оттянула дедлайн сдачи.       А Файв не любит и то, когда ему указывают, что делать, поэтому сжимает щёки, поворачивая к себе лицом, выводит на лбу большую Л и уходит.       Но не чтобы отстать от девочки, а чтобы принести свой перманентный маркер. Она безымянным берёт пробу со лба, вытирая дорожку к глазу, и быстро решает, что скорее «любовь», чем «лярва».       Когда он возвращается, его маленькая сидит с прямой спиной уже снова погружённая в процесс. Он не отвлекает, только запястье берёт, двигает холст кожи ближе, замечает в руке палитру, закусывает маркер и снова ворует жёсткую кисть. Девушка знает, что отвлекаться бесполезно, поэтому позволяет. А он снова краску берёт, потому что график их зависимости друг от друга тоже приходит ему на ум — рыжий и огненный. Девушка смеётся от того, что даже синтетикой он умудряется по нежной коже, следуя венам, вести мягко. Руку вырвать не получается, поэтому тело извивается непроизвольно, грудь подаётся в бок, теряя бретельку пятнистого ярким акрилом комбинезона, когда-то бывшего серым и ничем непримечательным.       Месть наступает незамедлительно, когда испачканная маслом рука роняет кисть, скользит по его щеке и задевает воротник белой рубашки, пачкая безымянным, как и другую половину их одежды — оно всегда и навсегда переходит в её пользование, до нового случайного брака. И теперь он — точная копия её, а не наоборот.       — Файви, я не хотела, — пищит от смеха чумазая и солнечная.       А он щурится в недоверии, но расползается в ухмылке — план придуман, мышцы и навыки размяты, теперь можно и к науке приступать. Он тянет к себе ближе, линия доходит до плеча, перескакивает бретельку, чтобы перейти на шею. Над лопатками виднеются недавние уравнения, которые уходят решением на спину — неудачно девочка тогда сидела на табуретке. Большой вырез на спине и ровная осанка, как чистая доска, приманили. Больше девочка не выбирала табурет и сидела на стуле. Только и в этот раз это снова против неё.       — Только не ключицы, — вскрикивает, понимая к чему идёт дело.       Но бежать некуда — на её бёдра легко садятся, зажимая с руками. Кисточку меняют на самую тонкую, смачивают, чтобы потом взять и испортить фиолетовый. С неверно подобранной щетины срывается половина и шлёпается в ложбинку — он не экономит. Недавно Пятый выучил кое-что новенькое, что стоило проверить на примере. У него тяга к изящным решениям, а для этого и место безупречное найти нужно — решает маниакально парень. Особенно для той самой художественной дроби, о которой он мечтал. Потому что это был бы ответ, почему именно она. Почему он так помешан на ней.       Самый верный путь свихнуться после Апокалипсиса — это встретить её. Она всегда была испачкана краской, будто нарочно кто-то рисовал на ней. А потом парень понял, что иногда так и было. Он провёл исследование, что четверть мазков на её запястьях и плечах от пальцев с неё, но одними и теми же отпечатками. Спасибо, Диего, за помощь в расследовании и за мистера Сел, не зря не дал умереть. Поэтому парень просто ненавидел его имя. Казалось, что цифры тот точно не посмеет испортить. Их вообще сложно испоганить, не то, что чистый лист её кожи. Но однажды он увидел целый отпечаток руки на пояснице. С этого момента он решил начать гонку за каждую часть её тела. Хотя это было более, чем бессмысленно. У мистера Сел уже есть парень, говорить об этом Пятому, естественно, никто не собирался. Иногда казалось, что узнай он об этом, уйдёт прямо к этому преподу, потому что думает о нём даже больше, чем о ней.       — Ваши данные? — спрашивает только из вежливости, поднимая за подбородок вверх и открывая шею.       — Файви, — настороженно окликают его, то ли в сомнении верности действий, то ли неуверенно отвечая на его вопрос.       — Пять, так пять, — кивает юноша, дёргая уголком губ и бровью. — Солнышко, ты же знаешь, что лишние движения делаешь. Не дёргайся, пожалуйста, — он под пальцами чувствует напряжение мышц щёк от улыбки.       А она бы с радостью, только вот шея слишком чувствительна к таким издевательствам, а руки сильно прижимают бёдрами к туловищу — мальчик явно когда-то успел научиться езде на лошадях. Иначе не объяснить, как он может так долго и сильно сжимать под собой тело, но не садиться всем весом. Её поглаживают по скуле, и девочка знает, что пока он не решит то, что придумал — это не закончится. Поэтому старается не ёрзать и не мешать, но это плохо получается. Он начинает ровно от острого угла подбородка, спускается по шее, чешет нос о проглядывающие мышцы, чувствует пульсацию ярёмной вены и учащающееся дыхание. Пытается не отвлекаться, но она первая начинает смотреть на него поплывшим взглядом карих глаз из-под дрожащих ресниц, чувствуя мазок страсти в животе.       — Ты же художница, — заглядывает мимолётно в глаза и теряется. — Знаешь о золотом сечении? — она легко кивает, пока парень останавливается, всматриваясь в задачу и размышляя в слух дальше. — Число, которое обозначает золотое сечение в геометрии и алгебре, иррациональное алгебраическое F, число Фибоначчи. Я называю его Файви. Я так понимаю, ты о нём говоришь, — улыбается заговорчески Файв с синим носом.       Пока Пятый рассказывает, он продолжает решение и поиск своего числа F. Девушка скулит от щекотки и мурашек, слишком глубоко и протяжно выдыхая, рвано и беспорядочно. Он опять вбил себе в голову непонятно что. И если бы это ещё имело смысл, но ведь это всегда просто теоретический «иррациональный» интерес. И в этом парень филигранен. Как ювелирное произведение из серебра для девушки его взгляд. Будто белилами нарисован блеск в глазах. Когда они гуляли, у него такого не было. На всё он смотрел снисходительно. Безучастный взгляд блуждал по людям и машинам, прилавкам, домам. Природа также не занимала его, даже там он не оглядывался, а смотрел в глаза. Пятый любил её взгляд. А она перестала любить прогулки, зато он пока не понимает, как его легко выводят ревностью из штиля. Она придумает снова что-нибудь, когда он и это вычислит. Да хоть нерешаемые задачи на себе татуировкой выбьет.       А Пятый просто не может, пока она на него глазами мокрыми на грани не смотрит, не просит остановиться, ведь значит, что его слишком много. Только мысль об этом приносит удовлетворение. Ведь у него и правда идеи кончаются, что вывести ещё на ней, чтобы она продолжала под ним так стонать. У него было сорок пять лет, чтобы посчитать всё подряд, а тут она: безмятежная и уравновешенная, аж бесит её плавность тягучего шоколада — у неё всё схвачено, а значит, и он где-то там же между пальцев и кисточек, размазанный по коже. Спускается медленно дробью из чисел вниз, опуская обе бретельки. Скоро и сама джинса сползёт и пересечёт грань, когда девушка сможет без последствий вернуться к работе, однако держится до последнего, пока он меняет маркер за ухом на кисточку и принимается обводить главное по рёбрам грудины. Как и он держится, потому что он в восторге от вырисовывающейся общей картины. От того как кисточка скользит по её коже. Он её рода художник.       — Файви, я прошу, мне нужно дорисовать, — пытается выбраться девушка, уже чувствуя слабость в плечах.       — Лучше покажи своему мистеру Селу вот это, — Пятый проводит пальцем по маркеру, не разводя пятен и не стирая краску, — это гораздо живописнее, — и девушка улыбается, потому что маленький мальчик ревнует.       — Хорошо, я приду к нему в бикини. Везде, где ты писал покажу, — рука дёргается от неожиданности, и парень ведёт линию не туда, царапая нежную кожу.       Даже разговаривать с ней после этого не хочется. Он сразу кусает бледное плечо от злости и её вредности, слыша стон. Но немного не этого добивался он, когда бесился от пустой саркастичной фразы. Он смотрит на появляющийся след над ключицей и понимает, что съел немного синей краски. Наверняка сейчас весь чумазый. Но ей явно это нравится, потому что с обожанием смотрит из-под упущенных ресниц на любимые краски. Он уверен, что после она сменит холст и снова начнёт рисовать портрет с синими мазками на лице парня.       — Раз так, я точно знаю, что ему понравится и какие краски добавить. Таких галактик он даже в рентгеновский телескоп не увидит, — злится парень, обводя синяк зачем-то. — Ассиметричная симметрия, — сам себе ворчит, потому что с ней он не разговаривает. — Мера иррациональности F, Файви, — уточняет для особо одарённой, — равна двум, как и у всех алгебраических иррациональных, — медленно поясняет ни то себе, гению плюс-минус, ни то девушке, которая всё равно в технических науках нуб. — Знаешь, малышка, если бы не ты, если бы я был один, то тоже бы был логичен и последователен в своих действиях, — он опускается ниже к виску, ведёт носом по волосам. — Ты виновата в этом и понесёшь ответственность, как только я рассчитаю, — врёт, пачкая щёку сильнее и размазывая свою пятёрку.       Он размазан сам по себе не меньше. Плавится, как и она, когда за работой, но ему некого больше спасать, а ей его рисовать больше не разрешают. Это выше сил. Они больше Вселенной. Это принять тяжело. Долго привыкать придётся. Пускай вдохновится, ей на пользу пойдёт. Файв знает, что она заворожена им, и знает, что завтра увидит совсем другую картину, а не ту, что просили. Она выкрутится. «Файв на природе», «Файв под природой», «Файв перед природой» — ему всё равно. Пускай за окном освещение уходит. Пускай это неправильно, но он сам знает, что она не хочет рисовать всё остальное.       И парень привстаёт и руки ей отпускает, потому что она больше не вырывается, зато глаза горят. И теперь он её узнаёт. Теперь с ней всё хорошо, потому что она берёт аккуратно палитру и пальцами на его щеках краску размазывает более синюю и тёмную, не мешая дорешивать ему. Она знает, как ревность выглядит и обожание. Она знает, потому что это в глазах его видит и движениях. Она знает, в какие краски одеты возбуждение и привычка. Она знает, почему он часто маркером пишет несмываемым, а сейчас кисточку взял. Потому что сейчас что-то действительно стройное и элегантное считает. Что-то, что он в любом случае запомнит и не будет необходимости переписывать с неё.       А она с натуры, сидящей на ней, сзади него пишет поверх озера его черты, обнимает, пока он её ко сну готовит, смывая последствия своей ярости на её щеках ватным диском с растительным маслом, не трогая своё лицо, зная, что долго будет так ходить, пока она под лампой будет вписывать его в водоём, такой же глубокий, в ночное небо, такое же огромное, и в невероятный, непостижимый космос. Ему просто действительно иногда её не хватает, хотя и занимает всё внимание, переплетает ноги, поддерживая руки.       И этот мальчик снова её вдохновляет. Опять заботится, не показывая. Опять так искренне скрывает чувства от человека, который эти переживания видит, как открытую картину в рамке. Поэтому он с ней, потому что она понимает все его взгляды, вздохи, движения рук, привычки и жесты. Потому что она не требует слов, которые ему всегда довались не очень, в отличии от цифр. Она требует просто его и принимает его излишнее внимание в полной мере, зная, что этому мальчику нужно отдать всё, что у него есть. Всего себя кому-то. Без слов благодарности. Без слов.

***

      — Знаешь, что я вывел, — шепчет на ухо девушке, которую обнимает под белым одеялом и светом луны. — Мы ещё не закончены без маленькой части. А ещё мы не такое уже и целое, чтобы иметь маленькую часть. Мы когда съедемся окончательно? Где мой шкаф, который ты обещала? Я девочку хочу.