Коньки как наше все

      Через неделю Матвей уже даже не вспоминал об этой Алисе, что было безумно на руку Алексу.       Вот только и на него его Мотя начинает забивать. Появляется в его — их — каюте раз в два-три дня, а то и вовсе не появляется, игнорирует его и выглядит, мягко говоря, очень не очень.       Алекс не может выдержать этого. Вот только вместо того, чтобы поговорить с Мотей, он сам пропадает по кабакам. Возвращается только через два дня — они сейчас временно в подполье, на них идет охота — под вечер и натыкается в своей кровати на парня.       На своего Мотю, что обнимает сейчас его подушку, и понимает, что…что обидно ему. Что на месте его подушки должен быть он сам. В принципе, он так и планирует поступить.       Вот только вытащить свою подушку аккуратно он не может, потому и будет Матвея.       — Спи, Моть, — шепчет тот ему.       — Алекс, что такое?       Он еще сонный, милый и дезориентирован в пространстве, что на минуту Алекс теряется. Ложится рядом, прижимает к себе и тихо выдыхает в макушку тепле:       — Я так скучал, Моть. Что происходит?       — Папа…он умер. Я не хотел, чтобы вы видели меня таким. Похороны ему организовал. Дом прибрал. Прощался с папой.       — Вот дурак ты, Моть, — беззлобно смеется Алекс, — а я тебе на что? Ты должен был прийти ко мне. Обязан был. Вот скажи мне, сейчас, когда я обнимаю тебя, легче?       Матвей молчит с минуту, к ощущениям своим прислушивается. Понимает, что да, легче. И кивает на это, теснее прижимаясь к парню. Потому что хочется так. Впервые хочется сделать так, как ему душа велит, а не разум. Он и делает.       — Прости, — шепчет он. — Я так не хотел оставаться в одиночестве, но остался. Оно поедало изнутри. Так не хотелось, чтобы это кто-то видел. Поэтому отсиживался где-то, катался там, где не был раньше или был раньше слишком часто, и приходил тогда, когда более-менее спокоен был.       Алекс слушает тихо, не перебивает. Губами лишь изредка прикасается к волосам парня, чуть крепче к себе в такие моменты прижимая, и слушает.       — А вчера пришел к тебе, соскучился сильно. А тебя нет. И я…просто расплакался, лег и подумал, что сейчас поплачу немного и уйду. А подушка так тобой пахла, что я уснул.       И только сейчас он замечает, что лицо у Моти припухшее, глаза красные и губы покусанные.       — Сейчас все хорошо, — на гране слышимости шепчет ему безумно Алекс, коря себя за нетерпение, — сейчас я с тобой, солнышко. Мое солнышко, прикрытое тучками. Прости меня.       Матвей закрывает лицо руками, вновь плача беззвучно, а Алекс лишь целует его пальцы и все еще шепчет о том, что все будет хорошо.       И Матвею очень хочется поверить ему. Поверить в то, что все будет хорошо. И он верит.       А потом их корабль поджигают. Они просыпаются от криков снаружи и запаха дыма. Чужого запаха дыма, не того родного из их костра. Выглядывают в окно, видят офицеров полиции и понимают, что попали.       Забираются на самый верх, на палубу и Алекс толкает его вперед.       — А как же ты?       — Капитан покидает корабль последним. Или уходит ко дну вместе с ним.       Матвей не хочет верить в его слова. Он резко снимает с себя пальто Алекса, что тот накинул на него, заставляет парня надеть его на себя и, взяв того за щеки, целует крепко.       — Я люблю тебя, Моть, — с грустью шепчет ему тот.       — Я люблю тебя, Алекс.       Одними губами произносит ему «верь мне» и, схватив того за руку, бежит. Они прыгают прямо в растопленный огнем лед и выныривают спустя долгие минуты.       Глаза закрываются у обоих и все, что они помнят перед чернотой, это холодные руки друг друга и чьи-то крики вдалеке.       Открывает глаза Матвей уже в больнице, замечая смутно знакомый белый потолок. Врач говорит ему о том, что тот почти умер и о том, что его и еще одного парня принесли рыбаки.       — Где второй парень?       У него зуб на зуб не попадает, трясет всего, но ему важно знать где же он. Где его Алекс.              — Его выписали. Он приходил часто, но потом ему сказали, что вы мертвы и он перестал приходить. Вы очнулись только через сутки, - и тон у доктора такой виноватый.       Матвей лишь благодарит за информацию и засыпает вновь. Все такие организм еще слаб.       Его выписывают через неделю только. Он встает на коньки сразу, как только может. Объезжает все их места и ни в одном не находит Алекса.       Горюет сильно, находит в отцовском доме заначку и решает в последний раз проехать по их местам.       Он видит знакомый силуэт в том месте, где была та огромная вывеска 1900. Пилотка, пальто и родное лицо, что смотрит расфокусировано. Матвей улыбается слабо — все же он еще не полностью здоров после купания в ледяной проруби — и едет в том направлении.       Проезжает рядом с ним медленно, разворачивает спиной вперед и смотрит прямо на Алекса, замедляясь еще сильнее. Хотя куда?       И лицо парня стоило того.       — Моть...? — он не слышит его голоса, но он слишком долго смотрел на то, как Алекс произносит его имя, чтобы запомнить, как шевелятся его губы в этот момент.       Он за руку его уводит в темный плохо просматриваемый уголок и целует, как тогда на палубе.       — Я так хотел побывать в Париже, — шепчет ему Матвей, прижимаясь головой к плечу парня. — Отвезешь меня?       Алекс, кажется, все еще не может поверить в то, что его Мотя жив. Осознание этого накрывает резко настолько, что воздух из груди сам выскальзывает и руки охватывают парня рефлекторно.       — Ты жив, — шепчет тот неверяще и начинает расцеловывать лицо его Моти.

И, если честно, этот момент стоил всего.