Под гипнозом

Подоконник в комнате Сугуру заставлен растениями. Сам этот факт забавный. А наблюдать, как аккуратно он протирает им листья, брызгает из пульверизатора и по линейке раз в неделю отмеряет, выросли ли они — довольно гипнотизирующе. Сатору отрицает, что готов пялиться на это часами, даже не пытаясь влезть в чужую рутинную идиллию со своей гиперактивностью и шутками невпопад. Гето выглядит умиротворённым, на его губах замирает улыбка. Он то и дело что-нибудь напевает или нашёптывает растениям, будто они поймут. — Ты пялишься. — говорит Секо, одновременно щелкая клавиатурой на телефоне и выдыхая сигаретный дым. Они сидят на лавочке, прямо на которую выходят окна комнаты Гето. И да, Сатору пялится, не отводя взгляда, как руки Сугуру пляшут над зелёными лепестками, аккуратно стирая с них пыль. — Нет, не пялюсь. Иери поднимает на него взгляд от экрана телефона, наскоро пробегается им по лицу, обращенному целиком к окну. — У тебя уже глаза слезятся от того, как упорно ты пялишься, Годжо Сатору. — Я на крышу смотрю. — Нет, ты мечтаешь стать растением в комнате Сугуру, не ври мне в лицо. — Не мечтаю я ни о чем таком! — почти вскрикивает. Гето кидает на них короткий взгляд сквозь створки раскрытого окна и Сатору машет ему рукой, делая вид, что ничего не случилось. Брови у Секо изгибаются, придавая лицу скептицизма, и Годжо хочется разгладить образовавшиеся на её коже складки. И в глаза Иери смотреть не надо — и без того осуждение чужое чувствуется, чуть ли не давит на плечи. Дурная лучшая-мать-её-подруга совсем не помогает. Ещё хуже делает своими поддразниваниями. — Я просто думаю: ну вот нафига ему столько растений? — бормочет Годжо, мыском ботинка ковыряя гравий дворика общежития. — Чтоб ты спросил. — фыркает Секо и в воздухе вновь витает горький дым. — Так вот пойди и спроси, тупица. Сатору на неё обижается.

***

В комнате у Сугуру пахнет мятой — её, неприхотливую в уходе, он выращивает на том самом подоконнике, заставленном и другими растениями. Сатору этого не понять: несмотря на то, что он мог бы достичь великих высот даже в садоводстве, желания копаться в земле у него не возникает. — Если хочется, чтобы так пахло чем-то, может, стоило просто купить освежитель для воздуха или ароматические свечи? Благовония, в конце концов. Хочешь, подарю тебе целую кучу на новый год? — морщит нос Годжо, переступая через стоящий на полу горшок. Оказывается, что растения поселились не только на подоконнике. Сатору может поклясться, что их никогда ещё не было так много. Гето над ним только посмеивается: — Ты никогда не пил чай с мятой? Тот, что не дурацкий пакетированный, а с настоящей мятой. С вот такой, свежей, выращенной. — Какая разница? — Огромная. Посиди тут, я заварю тебе нормальный чай. Годжо безразлично жмёт плечами. Какая разница, какой чай пить? Это всего лишь подкрашенная вода с отголосками вкуса. И горой сахара. На тот случай, когда в доме нет сладкого, а в магазин за ним тащиться очень лень — ни больше, ни меньше. Но если уж Сугуру так хочет что-то для него сделать, то Сатору может только согласиться и с замиранием сердца подождать результата. Гето срывает листья со стебельков мяты и ещё с каких-то растений, которые Годжо в жизни бы опознать не смог, а потом уходит, мягко ему улыбнувшись. Вдалеке начинает стучать посуда. Растения подвергаются тщательному осмотру. На них ни пылинки, ни каких-либо гнойников или что там обычно бывает у этих зеленых любимчиков Сугуру. Годжо склоняется над ними, зло щуря глаза, тыкает в плотные листья пальцем и шипит им тихо: — Я ему всё равно нравлюсь больше вас, знайте об этом, засранцы. — Ты и мёртвого достанешь, Сатору. И даже растения. К слову, прекращай на них распространять свою негативную энергию, а то увянут. Он распрямляется, как по команде, выглядя пристыженным, застигнутым врасплох и совершенно расслабленным одновременно. Гето почти теряется в количестве невербальных сигналов, исходящих от Сатору за раз, поэтому просто ставит аккуратно поднос с чаем на кровать и хлопает по покрывалу, приглашая Годжо сесть рядом. — Ты принёс конфеты. — Ты бы без них не стал пить. Сахар я тоже принёс. Сугуру поднял свою чашку, одновременно с совершенно обреченным лицом наблюдая, как Годжо тянется к сахару, чтобы навалить его в свою чашку не иначе как целую кучу. — Стой, Сатору. — поймав друга за руку, говорит Гето. — Сначала попробуй без него. Зря я, что ли, свои растения ради чая обрывал? — Звучит как плохая идея. Я почти уверен, что твой чай на вкус, как трава. — Как очень вкусная трава. Не будь противным придурком раз в жизни, попробуй без сахара. Сатору хочется сказать, что он никогда не бывает противным придурком и всё-таки завалить в чай Гето целую кучу сахара, но Сугуру смотрит как-то слишком серьёзно. В глазах его пляшут отсветы приглушённого света лампы и всё это вкупе заставляет Годжо сдаться и глотнуть без подсластителя, будто загипнотизированного. Может, Сатору слишком долго сражался с проклятиями и теперь сам таковым является — потому Гето так легко усмиряет его буйный норов? Чай больше всего пахнет мятой и, наверное, бергамотом. Точно, Сугуру такой любит, как же он назывался? — Не так плохо. — говорит Сатору и это правда, потому что чай он всё равно любит сладкий. — Сочту за высшую похвалу, на которую ты был способен. — смеётся Гето. — Ладно, можешь теперь превращать его в сладкую гадость. — Значит, ты выращиваешь всю эту жуть только чтобы время от времени отрывать от неё листья и пить чай? — Что-то вроде того. — Ты прямо как старикашка. Дальше начнёшь морковку выращивать? По Сугуру видно: не держи они оба в руках по чашке горячего чая, он швырнул бы в Сатору ближайшую подушку или вовсе скинул бы его на пол. Так что Годжо мысленно благодарит чай за то, что он существует. Повисает тишина, которую ему нечем заполнить. Гето очевидно слегка обижен подобным замечанием, а способа вытащить из него ещё немного глупых эмоций Годжо никак не может отыскать. Он медленно начинает паниковать, пока допивает чай: это означает, что придётся уходить, а Сатору успел наворотить дел, но не успел научиться нормально извиняться, а за пару минут таким навыком не овладеть. Годжо в ужасе смотрит на опустевшую тарелку с конфетами и тот факт, что Сугуру делает последний глоток из своей кружки. Сейчас придётся забирать поднос и позорно выметаться вон. — Дело не только в чае. — говорит Гето. Тихо стукается кружка о поднос. Сердце Сатору делает кульбит. — Можешь смеяться, но как-то... С тех пор, как у меня появились растения, я на заданиях иногда думаю: «если умру тут, то некому будет их поливать и о них заботиться». — фыркает. — И это придаёт сил, что ли. Ну, что кто-то ждёт. Или что-то. Годжо подозрительно затихает, обдумывая чужое откровение. Сугуру неловко трёт шею, не получив ответа на свои слова, и собирает всё обратно на поднос, вознамерившись уйти на кухню. — Я тебя всегда жду. И всегда буду. — наконец говорит Сатору. В полутьме комнаты Гето всё равно видит, как краснота румянца раскрашивает его щёки и по-дурацки краснеет сам. — Придурок. — бормочет Сугуру. — Таким не шутят. Дурак. Годжо хочется прогнать, чтоб не травил тут душу и не шутил так, чтобы сердце замирало где-то в глотке. Этому идиоту всё бы только свести к какому-то цирку, а Гето опять на это попадётся и потом проведёт десяток бессонных ночей, ища двойное дно в чужих словах и полунамёки в движениях рук. И смешки Секо терпеть заодно придется. У него, наверное, на лице написано, что он в гробу видал такие выкрутасы Сатору, и последний от этого тушуется, сжимается, будто не является двухметровым шлангом вовсе. Гето кажется, что он его самым разным уже видел, выучил оттенки чужих эмоций, но Годжо свои глазища невозможные тупит в пол и выглядит каким-то по-настоящему расстроенным его реакцией. Надо уходить, а не сидеть на этой треклятой кровати и глазеть на краснеющего-бледнеющего Сатору. Гето вновь шевелится, но Годжо шевелится быстрее, потому что, наверное, у него больше решительности и меньше сомнений во всём, что он делает. — Можешь ударить меня потом. — звучит так, будто Сугуру только что прокляли, загипнотизировали на то, чтобы он Сатору ударить никогда не смог, даже руку на него поднять. Даже взглядом обжечь. Посуда гремит, падая на пол. Годжо повезло — на нём валяется кусок сползшего одеяла, поэтому чашки лишь с глухим стуком падают на него. Шуршат разлетающиеся фантики. Гето валится на спину, длинные ноги Сатору с грохотом задевают ещё раз несчастный поднос. Сугуру бы это ни за что поцелуем не назвал: ему больше смешно, когда они стукаются носами из-за неуклюжей прыти Годжо, сталкиваются зубами и локоть Сатору так неудобно давит ему куда-то в рёбра. — Гений всех наук не умеет целоваться. — дразнит шёпотом Гето, держа ладонь на белом взъерошенном затылке. — Моя гениальность в том, что я за пару раз научусь чему угодно. — азартно обещает Сатору. Точку в этой сцене ставят очки, сползшие с носа Годжо и упавшие прямиком на лицо лежащего под ним Сугуру. И они оба синхронно начинают хохотать.