Эустома в её сердце

Да, я её не любила. Терпеть не могла её васильковые омуты с лазурным переливом на солнце, смотревшие на меня всегда так открыто, нежно, тепло, а ещё любяще. Любяще, представляете? Словно я — самое лучшее, что только могло с ней произойти за вторую щедро подаренную жизнь. Как будто все девичьи интересы, желания, цели и хрупкие мечты были посвящены одной только мне, а не кому-либо другому. Меня это раздражало. До недовольного цокота, закатывания глаз и хруста пальцев, которые я заламывала каждый раз, стоило ей оказаться где-то поблизости, благоухая ароматом эустомы. Моей любимой эустомы. Она заменяла собой, своим никчёмным присутствием воздух, пространство, время и вообще всё, укрывая меня своими — такими серыми и слабыми — крыльями. Виктория Уокер. Не имя, а сплошное проклятие, поверьте мне. Влетела в мою жизнь, а точнее — комнату, как стихийное бедствие, от которого срочно, просто незамедлительно и быстро необходимо было спасаться. С раскрасневшимися щеками, испуганным от всего неизведанного и нового взглядом, а ещё улыбкой — по-детски невинной, красивой и милой. Да она сама по себе, знаете ли, была невероятно милой. На её лице рассыпались незаметные веснушки с харизматичными родинками, а ещё всегда виднелись ямочки. И от этой поганой милоты меня выворачивало наизнанку настолько сильно, что хотелось скрючиться пополам. Меня так от неё воротило, слов нет. «Здравствуй, я Вики Уокер», — так лучезарно, так по-ангельски произнесла приветствие, что мне оставалось лишь прислонить палец ко рту и вытошнить из себя все розовые блёстки, которыми уже успела надышаться за пару секунд с момента её внезапного вторжения в мою обитель. «Здравствуй, я Мими — дочь демона Мамона. Держись от меня подальше», — уверенность её со звоном разбилась на разноцветные осколки, а улыбка померкла, оставив после себя лишь жалкое подобие. Отлично. Глядя на её пылкое непонимание, смешанное с грустью, мне сразу стало лучше. Чёрт, она была везде. Нет, серьёзно — везде. Даже дебри горящего Ада, в который все Непризнанные спускаются на демонический факультет, со временем пропитались сладким запахом цветущей эустомы, или это только я такая ненормальная, что ощущала его лучше и чётче всех остальных. Впитывала каждой клеточкой тела и как одержимая втягивала дурман, с жадностью и упоением. Вики Уокер стала моим сортом эустомы. Я ненавидела её. До дрожи. А она влюбилась. Влюбилась! Вы можете себе это вообразить? Земная девчонка, не умевшая даже равновесие нормально держать из-за перевешивающих её крыльев, подпустила меня настолько близко, что во вред себе поддалась манящему искушению и впустила в своё нежное сердце корни любви. Да и не только любви Ненавистная мне Уокер зацвела гребаной эустомой. Той самой. Моей любимой. С фиолетовыми лепестками, невероятным ароматом. — Милашка, ты не можешь любить меня! — кричала я, не принимая её признание. — Таких как я не любят, понимаешь? — не понимала. — Стервозных, злых и равнодушных к чувствам каждого. Мне перечислять дальше, или, может быть, до тебя уже дойдёт, что наши пути — это параллельные прямые? — жестоко и грубо, а ещё так больно — видела в её васильковых глазах. Как ей неприятно. — Разве человека нужно любить за что-то определённое? — тихо молвила, еле губами шевеля. — Неужели нельзя просто любить? Просто за то, что ты есть? — в ней всё ещё плескалась наивная надежда. Но надежды отравляют. И убивают. — Ничего не бывает просто. Никогда. На следующий день Вики выбежала из аудитории, прислонив ладонь ко рту. После всех учебных лекций провела большую часть времени в туалете, содрогаясь в своих рыданиях и кашле. Я уверена, что в цветочном и кровавом. Потому что, увидев один раз лепесток эустомы в нашей уборной, я сразу всё поняла. Виктория Уокер — девчонка с серыми, ужасными до жути крыльями — заразилась смертельной, нещадной и тяжёлой болезнью. Ханахаки. А причина болезни — просто я. Я и мой жёсткий, обрывающий все канаты отказ. Когда она узнала о моей осведомлённости, то просто закрылась от меня за стенами своего молчания и шёлковой тканью балдахина, а я в мельчайших подробностях воспроизводила в своей памяти красочные и чувственные картинки нашей первой и единственной ночи, проведённой вместе. Я демон. Моё дело — искушать. И прелестная милашка с васильковыми глазами — не исключение из всех существующих правил, как бы сильно ей этого не хотелось. И мне совсем не жаль. Целовать земную малышку было приятно, а теряться в музыке её тихих, но таких блаженных стонов — невероятно. Прикасаться к удивительно нежной, молочной коже, усыпанной веснушками на плечах и заметными родинками на ложбинке груди — незабываемо. Вся Вики Уокер была незабываема, когда ластилась навстречу моему языку, шаловливым пальцам и губам. Когда шептала те самые слова любви, о которых поголовно поют принцессы детских, слащавых программ, и когда руками прижимала меня к себе, опять же — любяще. И мне задохнуться от её жеста так сильно хотелось, потому что она всё ещё верила и строила пустые, никому ненужные иллюзии на свой счёт. Нет. Не на свой. На наш. Где-то там, в голове жалкой Непризнанной рождалось слово: мы. — Просыпаться будет больно, милашка. Она невнятно прошептала согласие и только ближе придвинулась ко мне разгорячённым телом. — Будет. Блядство. Видел Шепфа, что не стоило мне играться с ней и давиться слюной на соблазнительные изгибы юной девчонки. Проклинайте меня, потому что я навсегда запомнила разбитые осколки стекла в её до взрыва ненавистных васильковых глазах. Вкусовыми рецепторами ощутила её горечь. Яблоко и гвоздика. Отвратительно. — Я предупреждала, — старалась убежать от самой себя, а Вики просто молчала. — Предупреждала, что параллельные прямые никогда не пересекаются. Говорила, что будет неприятно, — неприятно? Мими, да ей до разрыва сердца больно, как ты и обещала звёздной ночью, когда нагло вторгалась в её горячий рот. — Оставь меня. И больше повторять не пришлось. Вики Уокер — девочка с эустомой в лёгких. Так говорили все. Гадко шептались в школе и не собирались останавливаться, продолжая гнусно насмехаться над чужим горем, ведь ханахаки — это смерть. Медленная такая, мучительная и цветущая. У неё листья имеют лиловый оттенок и запах слишком слабый, почти не чувствующийся, но сладкий. Такой, как я люблю. Эустома. Мой цветок. Она давилась кровавыми лепестками, а я вела таймер её кончины. Смотрела на то, как на её теле начали прорастать режущие плоть стебли цветов, и всё отсчитывала секунды, минуты, часы. Слушала ночью громкие крики и видела слёзы, стоило новой эустоме расцвести где-то в районе ключицы или на лодыжке, и всё считала, а ещё долго осознавала. Вики Уокер — девчонка с васильковыми глазами — умирает от моей нелюбви. — Я неудачница, — безумно шептала Непризнанная, пока я протирала влажным полотенцем её вспотевшее от невыносимой боли лицо. — Влюбиться в тебя — это проигрышная ставка на всё. Да, понимаю. Потому что я такая же неудачница. Влюбилась в святого мальчика, ангельский голос которого проигрывался в моей голове днями и ночами. Теряла рассудок и сознание от одной лишь улыбки, посланной не мне. Злилась, умирала. А потом снова возрождалась из пепла и краем глаза любовалась его идеальностью — восхищалась. Внешностью, поступками, жестами и бликами в глазах цвета неба. Он — это и есть небо. Я в нём свободно, добровольно летала, разбивая крылья в кровь. И лихо опускалась на землю. В реальность. У него была, есть и всегда будет вездесущая Лилу. Ну, знаете, правильная такая. Хорошенькая. И тоже милая. — Хочу, чтобы у тебя в жизни всё было хорошо, — довелось мне когда-то от него услышать. Стойко поклялась себе не влюбляться в него сильнее, иначе буду вынуждена зарасти чёртовыми бутонами какой-нибудь гардении на следующий день. А оно мне надо? Верно — нет. — Не волнуйся, красавчик, моя жизнь под контролем. Нихрена не было под контролем. У меня соседка зацвела эустомой, которую я уже тоже успела возненавидеть. И я находилась в группе риска. Какой контроль? Через три месяца Вики перестала разговаривать — ей было адски больно. А ещё она была одна и справлялась с трудностями этого жестокого мира тоже одна. Я была наблюдателем, внутри которого просыпались отголоски совести и жалости. Той самой противной жалости, которой раньше никогда не чувствовала. Мне надоело просыпаться от душераздирающего кашля, смотреть на кровавые разводы и видеть эти блядские лепестки с бутонами, которые выглядели так отчаянно и блёкло, прямо как сама Вики Уокер. Отчаянная и блёклая, усталая девчонка. — Ты любила эустому? — она прошептала хрипло и уже почти не слышно. Непонятно откуда взявшиеся мурашки пробежались по моему телу табуном, когда несчастная Непризнанная коснулась распустившегося цветка на своём правом плече. Там, где рассыпались веснушки. — Любила. Услышала её облегчённый выдох, а потом заметила измученную улыбку. — Хоть что-то любила. Как ножом по сердцу. Я люблю Дино! Люблю его смех, ангельский свет и небесные глаза, знай это. Я не каменная статуя. Я тоже умею чувствовать. Через месяц девушка перестала выходить из комнаты. Её ноги обвили плотные стебли заражающего цветка, а руки еле двигались, как и она сама. Каждое движение, действие — слишком больно. Невыносимо. До сжатых зубов и немых стонов, потому что я саморучно выдёргивала бутоны с кровью, когда она сама этого просила, ведь зацветать стала слишком быстро. И эустома в моих окровавленных ладонях впервые выглядела ничтожно некрасиво — я сжигала её в пламени. — Глупая Непризнанная! — кричала, посылала проклятия и рвала на себе волосы. — Нельзя было, нельзя! Зачем ты в меня влюбилась? Хватит! Я не хочу смотреть на то, как ты зацветаешь. Прекрати умирать. Дино отверг меня восемнадцатого мая — день, когда всё пошло по наклонной. Вы можете называть меня глупой идиоткой, ведь так оно на самом деле и было, раз я нацелено пошла признаваться в чувствах тому, кому до них не было никакого дела. Знакомо, да, Мими? Ты же точно такая же. Эгоистичная, да и просто сука. И живой труп с эустомами в твоей комнате— тому доказательство. Я же прекрасно знала, что не мой ангел влюблён в Лилу. Но всё равно открылась. — Ты справишься, Мими? — твою мать, он заглядывал в самую глубину моих глаз, клянусь. — Не волнуйся, ангелочек, — и голос предательски дрожал — срывался. — Я взрослая девочка. Не справилась. Последнюю неделю я провела у кровати Вики. Читала ей её любимые романы, даже детские сказки, от которых сама порой пропускала весёлые улыбки и тихие смешки. Помогала выходить на балкон изредка, хоть и было проблематично — тело практически атрофировалось. Меняла влажные полотенца, давно забыв про тихую, мирную и спокойную ночь. А ещё хлопотно оберегала её шаткий сон и внушала самые прекрасные миражи, чтобы больше не видеть горьких слёз на щеках с ямочками и веснушками. Чтобы она на время забыла о боли, которую приносили острые цветы эустомы, и расслабилась. Субботним вечером Вики не сомкнула васильковых глаз. Как и я. Она громко думала о чём-то. А я мысленно её хоронила. — Я умру? — донёсся до меня голосок. Виктория Уокер — земная девчонка, не успевшая абсолютно ничего в этом мире. Успела только влюбиться в меня и вырастить эустому на теле. Да, я её не любила. Но очень хотела бы полюбить. Повернулась к ней лицом, бережно заправила прядь волос за ухо и провела по бледной щеке — такая измотанная, усталая и почти что неживая. Лежала, кашляла кровью с крупными бутонами эустомы, разрезавшими горло, и даже не ругала меня за невзаимность, когда должна была проклинать, наверное. Малышка, очнись — ты зацветаешь. Нашу комнату тогда прорезал мой внезапный кашель. Быстрый, резкий и больной, с такой же алой кровью, но только с белоснежным лепестком гардении, о которой я так опрометчиво недавно шутила. Дошутилась. Сглотнула вязкий ком обиды, отчаяния и смеха, поворачиваясь обратно крыльями к кровати, и с улыбкой проговорила обречённое, но почему-то дарящее свободу: — Мы умрём.