Одинокий Новый год

Антон изначально был готов к тому, что на этот Новый год останется один. Ну... как один?.. По квартире важно выхаживал тёмно-серый кот Люк, периодически искоса поглядывая на Шастуна, который из-за своей апатии иногда забывал его кормить. Ну а что Антон мог сделать? Все новогодние съёмки, камеди и корпоративы давно отгремели, ребята разъехались кто куда: Паша вместе с Ляйсан на всех парах улетели в Прагу, Дима с Катей и детьми рванули в Воронеж к своим семьям, Серёжа с Юлей, Оксаной и Лёшей укатили заниматься сёрфингом на Мальдивы и каждый день выкладывали счастливые фотографии с закатами и кристально-голубой водой. И Арсений уехал. Уехал в Питер, в свой родной, любимый, мокро-снежный и серый Питер, написав на прощание короткое "До встречи". И Антон прекрасно знал, что пройдут праздники и снова начнутся съёмки, туры, интервью, но в душе каждый раз при воспоминании о брюнете скреблись кошки, давая понять, что Антон без него не может. И Антон без него не хочет. Слишком уж он был привязан к этому смеху и небесным глазам, смотрящим на Шастуна так доверчиво и ласково, с огромной нечеловеческой любовью. Ира без зазрения совести слиняла отмечать праздник за границу вместе с подругами, а Антон... Антон её без зазрения совести отпустил. Их отношения постепенно сходили на нет, но отчего-то ни парень, ни девушка не готовы были этого признавать и расставаться, продолжая мучить друг друга своим существованием, словно боялись отпустить единственную спасительную соломинку в этом безжалостном океане гигантского мира. У Тохи был Арсений, а у Иры не было никого, и, наверное, именно этот факт останавливал Антона. Не мог он разорвать этих отношений, которые строились по крупицам столько лет. Но и продолжать жить во лжи тоже не мог, окончательно запутавшись в том, что правда, а что нет. В конце концов, Арсения, как и Иры, в эту новогоднюю ночь тоже не было рядом, отчего было тоскливо, одиноко и тошно. — Люк, а ну брысь! — совершенно не вовремя, отвлёкшись наконец от своих мыслей, спохватился Антон, отгоняя нерадивого кота от скромно нарезанной для одной персоны тарелки оливье. Кот прошипел что-то нечленораздельное, предпочтя всё же не искать проблем на свой пушистый зад, и грациозно спрыгнул со стола, уронив на пол две виноградины и мандарин. — Остался со мной один на один - будь добр следовать правилам приличия, — добавил Антон, скрестив руки на груди, и продолжил наблюдать за животным, которое его явно уже презирало. На морде кота буквально было написано: "Отвали от меня", и Шаст всё-таки невольно усмехнулся. — Сам дурак, — констатировал парень, провожая ретирующегося кота взглядом. За окном уже давно стемнело, и некоторые особо нетерпеливые семьи уже во всю запускали фейерверки, поэтому с улицы то и дело доносились протяжные пьяные вопли. И Антон бы с радостью к ним присоединился, зажёг бы эти чёртовы бенгальские огни, рождающие тысячу искр, полюбовался бы фиолетово-белыми вспышками в небе, но сейчас ему было противно от одной только мысли, что он один. Складывалось впечатление, словно все вокруг обзавелись парнями или девушками, собрали всю семью и всех друзей и искренне, по-настоящему радовались. Все, кроме Антона. И собственные мысли убивали парня изнутри. В комнате сверкала огромная, до самого потолка, пушистая ёлка, мебель и стены переливались гирляндами и были заставлены какими-то странными, якобы припорошенными искусственным снегом, шишками и звёздами, которыми Кузнецова заботливо и с энтузиазмом украсила их с Антоном жилище. Было красиво, не поспоришь, но всё это буквально меркло в глазах Шастуна, и все разноцветные огоньки, все ёлочные игрушки и звёзды были совершенно не важны. Серьёзно! Он бы лучше отметил Новый год в подвале, лишь бы с ним рядом был его самый любимый и близкий человек. Самый любимый и близкий человек, который за последние два дня даже не удосужился что-то черкануть в мессенджер. — Ну и оставайся в своём Питере, — Антон в сердцах пнул подушку, которая, подлетев, попала прямо в их с ребятами общую фотографию, срывая её со стены. Русый вздохнул и, попытавшись успокоиться и взять всё же себя в руки, медленно поднялся, подходя к фото-коллажу, и наклонился, прикасаясь к упавшей фотографии. На ней все импровизаторы выглядели безгранично счастливыми, но, если честно, Шастун даже не помнил, когда фото было сделано. Хотя всё это отходило на второй план, и Антон глупо улыбнулся, в который раз скользя взором по ладони Арсения, которая лежала на плече Шастуна, крепко сжимая. Тоха помнил это касание очень отчётливо, во всех красках, будто фотография была сделана вчера, хотя, если верить памяти и подсчётам, ей было уже несколько месяцев. Рука Арса была мягкая, греющая, и даже толстый материал пиджака не мог сдержать её бесконечного тепла. Ещё Антон помнил, что после этого мероприятия они пошли в гримёрку, и, когда Дима и Серёжа исчезли, разбежавшись по домам, долго сидели в обнимку в тишине, закрыв дверь на ключ. И было так хорошо, так спокойно и так правильно, что казалось, будто мира за гранью этой гримёрки больше не существует. Да и не существовало вовсе. — Больше жизни тебя люблю, веришь? — Арсений накрыл его запястье своей большой ладонью с проступающими венками и прикрыл глаза, выдыхая. — Но ты же понимаешь, что так не может продолжаться? Что так не должно быть? — Как - так? — Антон сглотнул, чувствуя боль где-то в солнечном сплетении. Он прекрасно знал "как - так", но решить проблему никоим образом не мог. Существовало великое множество огромных вселенных, но, похоже, ни в одной они не могли быть счастливыми, потому что приходилось постоянно скрываться и прятаться от чужих назойливых осуждающих глаз. — Мы мечемся из стороны в сторону, жмёмся по углам, а на публике и на интервью делаем вид, будто между нами ничего нет, — перечислил Арсений, обхватывая плечи Шастуна. — Я так тебя люблю, Тош. Ты для меня дороже всего этого, — он неопределённо взмахнул руками, будто намекая на славу, деньги и толпы поклонников. — Ни один человек в этом мире не нужен мне так же сильно, как ты. Но я боюсь. Антон предпочёл ничего не отвечать, поджимая губы. Он боялся не меньше Арсения. Боялся, что их разоблачат, боялся того, что на этой идиотской планете любые проявления настоящих чувств почему-то являются запретными. — Я боюсь другой стороны нашей любви, — продолжил Арсений, крепче обнимая и поглаживая спину Антона. — И ещё больше я боюсь тебя потерять. Я запутался, Тош. Всё это очень, очень сложно. И я не представляю, что нам делать... Антон резко зажмурился и с силой выдохнул, пытаясь вытолкнуть из души этот комок глухой боли. Этот разговор был так давно, но с тех пор ничего не изменилось. Они так и не придумали, что можно предпринять. Тоха по-прежнему был с Кузнецовой, Арсений по-прежнему был один, и оба они были в мечтах друг о друге, но достижение этой мечты казалось невозможным. — Тох, а вы с Арсом, ну... — Дима замялся, закинув ногу на ногу, а Антон судорожно вздохнул, — типа... — он неуверенно поправил очки, — вместе? — Поз, скажи мне на милость, с чего ты это взял? — Шастун постарался принять максимально ошарашенный вид, и хотя он был готов поклясться, что получилось из рук вон плохо, Дима всё же замешкал, пожимая плечами. — Вы бродите вместе постоянно, — наконец решился он, обращая свой взгляд прямо на друга, — и вообще эта вся химия между вами, это выглядит так натурально, — он не удержался и усмехнулся, поняв, насколько абсурдно прозвучала фраза. — Дим, прекрати, мне неприятна эта тема, — Антон хмурится, на деле желая сказать совсем другое. «Дим, прекрати, ты разбиваешь мне сердце». — Окей, молчу, — Дима с опаской отстраняется от мигом поникнувшего импровизатора. — Но если что вдруг, то знай, что я не против совсем... — Перестань! — вопит Антон, и белки его глаз наливаются кровью. Димины фразы действуют на него, как красная тряпка на быка, и Шастун мысленно воет. На улице снова гремит салют, и Тоха вздрагивает от неожиданности, непроизвольно отступая в сторону. Появившийся из ниоткуда Люк провожает хозяина угрюмым взглядом и напыщенно шествует на своё законное место на мягком диване. Антон по-дурацки смеётся, осознавая, что окончательно спятил, плюхается рядом с котом и по-свойски ласково прижимает упирающееся животное к себе, приглаживая его шерсть, и Люку не остаётся ничего, кроме как с недовольным урчанием сдаться и позволить всё же себя потискать. Парень сидит с котом на руках какое-то время, глядя в одну точку, а потом резко срывается с места за пультом и врубает телевизор, обращая всё своё внимание на ежегодный голубой огонёк. Переключает на ТНТ, как-то по-детски радуется своему улыбающемуся лицу в кадре и смеётся, наблюдая за Люком, не разделяющим восторг Антона. — Мама, я в телевизоре, — он показывает на экран, и ему даже на мгновение кажется, что кот закатывает глаза. — Да, Люк, с тобой одичаешь. — Мяу, — кратко и поразительно чётко заключает кот, выпрыгивая из объятий в тот момент, когда экран телефона Антона подсвечивается зелёным, и парень быстро хватает гаджет со стола, улыбаясь собственной идиотской надежде на то, что это звонит он. Но увы. — Шпала-а-а-а, с наступающим! — Серёжа лыбится во все тридцать два, сзади него развеваются на ветру пальмы и блестят на солнце зонтики шезлонгов, правда, в ужасном качестве, но рассмотреть и позавидовать всё же можно. — Что, киснешь там в гордом одиночестве? — Привет, Матвиеныч, — робко улыбается в ответ Антон, теребя домашнюю футболку тонкими пальцами. — И вас всех с наступающим, — игнорирует Антон последний, хотя и риторический, вопрос друга и чуть приподнимает телефон: с этого ракурса он по видеосвязи выглядит гораздо лучше, хотя мешков под глазами и осунувшегося лица не скрыть. — Где Юля, Окси, Лёша? — Туточки, — на экране появляются обнимающиеся Сурковы и растрёпанная (видимо, после длительного купания) Топольницкая. — Ууу, брат, — тянет Юля, как-то странно оценивая Тоху взглядом. — Выглядишь... эээ... — она подбирает слова. — Хреново, — радостно заканчивает за неё Матвиенко, и Антон, не удержавшись, показывает ему средний палец. — Наверное, уже с котом общаешься? — А как ты догадался?! — сквозь зубы, но беззлобно цедит Шастун, борясь с желанием закатить глаза. Удивительно, но какую бы ерунду ни нёс Серёга, он в конечном итоге всегда оказывался прав, зараза. — Давай не отчаивайся, — пиксельная Оксана с механическим голосом зачёсывает за ухо мокрую светлую прядь. — Ира всё равно скоро вернётся, отметите... по-человечески... что ли... — она мнётся, будто прося подмоги, и Лёша продолжает: — Да-да, друг, мы вообще тебе решили позвонить, чтобы хоть как-то настроение поднять, — он вглядывается в экран. — Тебе бы на улицу сходить, проветриться. — Нет тех, с кем хотелось бы, — тихо отвечает Тоха, но осекается, понимая, что не стоит друзьям таких сокровенных вещей слышать, хотя бояться нечего - всё равно бы они подумали о Кузнецовой. — Чего?! — орёт Серёжа, и Антон морщится, в который раз подмечая за коллегой эту дурацкую привычку. — Связь пропала, нихрена не слышно было. — Боже, спасибо, — шепчет Шастун, зарываясь пальцами в волосы, — съезжу, говорю, попозже в центр, как народ рассосётся, — громче добавляет он, и друзья по другую сторону сети, в другой части мира согласно кивают головой. — Любим тебя и обнимаем, с наступающим! — Оксана расплывается в такой счастливой улыбке, что из её голубо-серых глаз буквально сыплются искорки и звёздочки. Девушка шлёт поцелуйчики, но её от камеры отодвигает Матвиенко. — А я не обнимаю! — злорадно хохочет он, но всё же смиряется под настойчивыми и слегка осуждающими взглядами товарищей. — Ну ладно, ладно, окей, длинный, — он обнажает белые зубы, — кайфуй от жизни в общем, вернёмся - затусим, и только попробуй... — прервавшийся звонок из-за потери связи и зависший на экране расплывчатый Серёжа даже не дают Антону права на ответ. Антон вертит в руках снова ставший совершенно бесполезным айфон и решает сам позвонить Диме или кому-нибудь ещё, к примеру, Ире или Паше. Но телефон Воли отключен - об этом парню сообщает автоответчик, а Ира почему-то не горит желанием брать трубку. Дима, вопреки ожиданиям Тохи, буквально через пару секунд звонит сам. На фоне звучит детский смех, и сзади на Позова напрыгивает Савина, отчего Димка роняет планшет и скупо матерится себе под нос. — Так и живём, — без приветствия заключает он и крепко прижимает к себе дочку, повисшую на его руке. — Привет семейке, — Антон играет бровями, когда Дима указывает Савине на "дядю Антона", и девочка смущается, краснея и скромно улыбаясь, и убегает так, что аж пятки сверкают. Ребёнок исчезает, и оба мужчины хихикают в кулак, жмурясь. — Что, я настолько оброс и пострашнел? — вопрошает Антон, и в уголках глаз расползаются лучистые морщинки. — Честно тебе сказать? — смеётся Дима и так ничего и не добавляет. — Вообще, Шаст, звоню тебя заранее поздравить, мы тут на каток собираемся, представляешь, в центре Воронежа открылся. Я в таком шоке, братан, реально! — Позов говорит так эмоционально, будто имеет в виду вовсе не залитую льдом площадку в центре не самого примечательного российского городка, а что-то гораздо более глобальное и масштабное. — Как там Москва? — Впрочем, как и всегда: блестит и горит, — заключает Антон, передвигая на пальцах кольца. — И сия-и-яет между нами-ями, — мурлычет Дима, вспоминая старую песню, которая несколько лет назад крутилась на каждой радиостанции, и сознание Шастуна перебрасывает парня в далёкое начало 2010-ых, когда он ещё играл в КВН, а никакой импровизации, друзей, туров и концертов не было и в помине. И Арса тоже не было, и даже... как-то легче было, что ли. — Планирую выпить шампусика, съесть пару мандаринов, чтобы с утра проснуться с красной шелушащейся рожей, и завалиться спать, — признаётся Антон, не дав другу задать ни одного вопроса. — Люк вон уже калачиком свернулся, чудовище... — Так одичаешь, Шаст, — как-то и вправду опечаленно вздыхает Поз и отвлекается на шум со стороны кухни. — Тааак, Савина! Хватит бить ёлочные игрушки! Тоха улыбается, и в душе всё же, несмотря на лютый холод, что-то отдаётся теплом. Но теплом каким-то болезненным, хоть и душевно-семейным. У Димы семья, ёлка, каток и жизнь, наполненная любовью, счастьем и гармонией, прекрасная дочка и любящая жена. А что у Антона? Парень, слоняющийся сейчас по Питеру, наверняка без шапки, который формально и не парень совсем. Да что он, Шастун, знает вообще о простом человеческом счастье?.. — Ладно, Дим, я это... — Антон мнётся и отчего-то не знает, как сменить тему для разговора, а потому сил и фантазии хватает только на скомканное прощание, — я чувствую себя таким усталым... и разбитым, — шёпотом добавляет он, желая отключить видеосвязь. — Прекрасного вам Нового года, будьте счастливы, а не как я... — Так, отставить меланхолию! — несильно прикрикивает на него друг, и Шастуну даже от этого шуточного тона становится не по себе, отчего он зябко ёжится. — Иди давай на Красную площадь, ори там во всю глотку, покажи им, кто здесь звезда Кремля! А если серьёзно, Тох, — он начинает говорить чуть тише, — хватай его при первой возможности и беги, — он как-то странно подмигивает, и Антон в непонимании выгибает бровь. — Про Попова говорю, конечно, — Дима внимательно оценивает изменившееся лицо Тохи и не даёт тому никак отреагировать, отключаясь. Русый погружается в длительную прострацию, и Люк уже не на шутку начинает беспокоиться о ментальном состоянии своего несчастного хозяина. Из такого странного состояния Шастуна вырывает звонок в дверь, и Шастун подрывается, надеясь, что это тот самый. Тот самый любимый, как кислород необходимый человек. Бежит в коридор, чуть не срывая защёлки, и распахивает дверь, разочарованно смаргивая, видя перед собой соседку сверху. — Тош, с наступающим, — улыбается она. — Ира дома? — Нет? — больше спрашивает, чем утверждает Антон. Чувства бурлят внутри, кипят, как на огне, и ему кажется, что на эту бедную пожилую женщину он сейчас сорвётся. — Ах, вот как, — соседка задумчиво оглядывает пространство сзади Шастуна. — Тут просто такое дело. Представляешь, соль закончилась, — она неловко смеётся, — не думала, что такое вообще может случиться. — Понял, — вздыхает парень, плетётся на кухню и возвращается с целой упаковкой соли. — Да ты что, милый! Мне совсем чуть-чуть, — округляет глаза старушка, но Шастун буквально впихивает ей в руки пачку. — Считайте, что это мой вам подарок на Новый год, — Тоха пытается натянуть жизнерадостную маску, но получается максимально плохо. Да и хрен с ним! Безэмоционально кивает многочисленным и, кажется, бесконечным благодарностям соседки и захлопывает дверь, возвращаясь в гостиную и переключая на первый попавшийся канал, даже не слушая сути. Вдруг начинает трястись то ли от нахлынувших эмоций, то ли от глушащей и слепящей боли, дрожащими пальцами, как наощупь, набирает Арсения и едва не воет, когда брюнет поднимает спустя секунду ожидания. Ждал, ждал!.. Или просто телефон под рукой оказался? — Привет, — говорит негромко, почти шепчет, задыхаясь, закусывает костяшки пальцев. — Прости, не могу с видео, за рулём, — кратко бросает Арсений, даже не поздоровавшись, и Антон еле держится, чтобы позорно, как чёртов ребёнок, не разрыдаться, но кто сказал, что можно? — Знаешь, в Питере такие снежные бури, — Антон тоскливо обращает взгляд на женщину из телевизора, сухо вещающую про обильные снегопады в Ленинградской области. Действительно, в этот раз синоптики не врут. А Арсений действительно в Питере. Антон легонько, но ощутимо бьёт себя по колену от досады. — Как ты там? — вместо реакции на высказывание о погоде, интересуется Антон, искренне, отдавая с каждым словом кусок сердца. — Я соскучился. Просто ужасно соскучился, — он закусывает губу, раня её до крови, слыша в трубке шуршание. — Я тоже, Тош, я тоже, — судя по звукам, Арс выезжает на какой-то шумный перекрёсток, потому что вокруг гудят автомобили и верещат сирены, откуда-то приглушённо доносится рождественская музыка. — Господи, Невский просто кишит машинами, — констатирует он, и Антон окончательно отчаивается, роняя голову на подушку и борясь с желанием прижаться к собственному телефону, чтобы ощутить через его вибрации присутствие Арсения здесь, в этой пропахшей одиночеством комнате. — Но я буду в Москве... числа так восьмого... — Хорошо, обязательно заскакивай, — Тоха закрывает глаза, потирая виски, пронизанные болью. — Я без тебя уже не могу. — Я люблю тебя, Тош, — Арсений улыбается - Антон это понимает по интонации, и невольно улыбается тоже. — И я никогда в жизни не пропущу возможности заехать к тебе. Люблю тебя. И он отключается. Без лишних вопросов, без предложений и продолжений, и Шастун бьёт рукой по подушке, всё же не сдерживаясь и начиная выть, тихо, глубоко и устало. Мысли в - кучу, чувства - тоже, и всему виной один-единственный человек, который сейчас далеко, в нескольких сотнях километров. Очередной звонок в дверь нарушает его бой с самим собой, и Антон в этот раз уже не бежит, а бессильно плетётся открывать и даже не смотрит в глазок: какой смысл? Там всё равно нет того, кого он так сильно ждёт. — Здра-а-авствуйте, а Андрюшка Павлов здесь живёт? — раскатистый голос заставляет Антона подскочить на месте от неожиданности. Прямо перед ним стоят Дед Мороз с высоким хрустальным посохом и жующая жвачку Снегурочка, и Тоха хмурится, не представляя, что и думать. — Вы ошиблись квартирой, — тихо отвечает парень, показывая рукой какое-то неопределённое направление. — Вам этажом ниже, ребят. — Оу, — удивляется актёр с бородой, и Шастуну даже на мгновение кажется, что у ошибшегося Деда Мороза голубые пронзительные глаза, но он знает, что сам себя обманывает, и цвет его глаз вовсе не голубой, а серо-зелёный, совсем не такой, каким должен быть. — Ну тогда бывай, с Новым годом, пускай тебя окружают любимые и любящие люди и всё такое, — Дед Мороз говорит стандартный набор фраз и машет красной перчаткой на прощание, и Антон начинает злиться, потому что все вокруг над ним издеваются. — Что за Новый год такой убогий?! — орёт он срывающимся голосом вслед актёрам, но те лишь пожимают плечами, даже не оборачиваясь, будто полностью согласны с Антоном. Парень набирает побольше воздуха, чтобы не сорваться хотя бы на кота, и бредёт, еле передвигая ногами, в излюбленную комнату. Запихивает в рот несколько ложек оливье и бездумно просматривает несколько номеров "Голубого огонька", даже подпевая, при этом находясь явно где-то не тут, переключает на "Первый" и тоже прослушивает несколько концертных номеров. Внезапно передача прерывается для обращения президента, на экране появляется Красная площадь, и Шастун давится салатом, когда осознаёт, что просидел у телевизора не меньше полутора часов. По-настоящему ужасается, делая звук погромче и притягивая к себе недовольного и, более того, сонного Люка, плещет шампанским мимо бокала и ругается. Важный человек в костюме что-то вещает из телевизора. Шастун всё же справляется с напитком, ставя бокал от греха подальше на стол, и начинает гладить пушистую шерсть Люка, который всё же смиряется с положением вещей и не сопротивляется. — Как говорится, с кем Новый год встретишь, с тем его и проведёшь, — продолжает президент, и Антон грустно усмехается, не слушая дальнейших речей. — Вот, Люк, представляешь, с кем встретишь, с тем и проведёшь, — кот в непонятках уставляется на хозяина своими жёлтыми глазами. — Вот мы с тобой, видимо, на веки вечные вместе, других объяснений у меня нет, — Тоха ослабляет хватку, но животное всё ещё внимает его словам, будто чувствуя в состоянии парня что-то неладное, размеренно шевелит мокрым носом. — Он не успел, представляешь? Я не могу быть с ним вместе, потому что даже сейчас этого чёртового брюнета, который мне до мурашек нужен, здесь нет. Ну почему так, ну почему так, Люк?! — русоволосый смаргивает и в которых раз за день прокусывает губу, похоже, с намерением превратить её в мясо к январю. — Почему он не успел? — Прямо-таки и не успел? — Люк насмешливо открывает рот, громко отвечая голосом Арсения, и Антон роняет зверя, подозревая, что от одиночества всё же слетел с катушек. — Капец... — Шастун чувствует лёгкое головокружение, хотя к шампанскому не притрагивался, ведь счёт времени ещё не пошёл. — Чувак, я тронулся, — он крутит у виска, глядя на вылизывающего лапы кота. — Уже сам с собой разговариваю и голос его слышу. Вдруг слышит покашливание из коридора, резко оборачивается, чуть не свернув шею, и со всех ног бежит туда. А на пороге стоит он. Ухмыляется дурашливо, как и всегда, и, тихо посмеиваясь, шепчет: — Успел всё-таки, да? И Антон не выдерживает. Бросается навстречу, спотыкаясь на ходу, сгребает его в охапку, сдавив тело своими хрупкими руками, и зарывается в заснеженную чёрную макушку. Всё же без шапки, дурачина! А Арсений и не сопротивляется. Так же обхватывает Антона, всё ещё искренне улыбаясь, и прижимается к нему в ответ, чуть привставая на носочки. — Ты... ты не в Питере!.. Боже, я так ждал. Я так тебя ждал... — Тоха чувствует, как в сердце растёт и распадается на миллионы искр тепло, настоящее, такое необходимое. — Погоди, а как ты зашёл? — Дверь нараспашку, — смеётся Арс, играя бровями, — дух Рождества впускал небось? — Ой, — Антон нелепо чешет макушку, понимая, что забыл закрыть дверь после визита Деда Мороза. — Я так рад тебя видеть, — его глаза сияют, и он с поцелуями набрасывается на парня, и тот охотно и страстно отвечает. — А как ты узнал, что Иры нет? — Её сторис кишат коктейлями, пальмами и турками, ты шутишь? — Арсений хитро щурится, по-хозяйски проталкиваясь в дверной проём, поскольку Тоха на радостях его даже не пустил. — Шагом марш в зал! Там счёт начался! Антон моргает и не успевает сориентироваться, когда Арс рывком хватает его за запястье и тащит за собой к шампанскому, когда быстро и умело наливает его в бокал и протягивает второй бокал Тохе, который тупо смотрит на напиток. — Опоздаешь ведь, — ухмыляется Попов и намекает взглядом, что пора. Пора пить за собственное счастье, пора менять жизнь, пора учиться смотреть на вещи под другим углом. Шастун раздумывает ещё пару секунд, а затем кивает Арсению. Его глаза всё ещё горят от радости, как у пятилетнего ребёнка, в них отражаются огоньки от ёлочной гирлянды и улыбающийся брюнет, и Антон медленно выдыхает, понимая, что бо́льшего ему и не надо. Бо́льшего и более нужного для него не существует. Всё оно здесь. Родная улыбка, тёплые руки и взгляд, дарящий чувство дома и уюта. Парень следит за подносящим к губам бокал Арсением и делает то же самое. Звучит гимн, но парни его не слышат, обнимая друг друга настолько крепко, насколько это вообще возможно. — Оставайся со мной навсегда, — просит Антон, переплетая их пальцы, и Арсений взмахивает ресницами. — Желания, загаданные во время боя курантов, вслух не произносят, — брюнет приставляет палец к губам Антона, и у второго взрывается счастьем душа. — Я не это загадал, — смущается Тоха, хотя его настоящее желание всё же напрямую связано с Арсением. — Это так... просьба. Всей моей жизни, — он резко вздыхает, будто воздух в лёгких заканчивается. — Тебе необязательно просить об этом, я и так буду, — успокаивает его Арс и укладывает голову Антона себе на плечо, обхватывая парня за поясницу. — Я тебя невероятно люблю, даже из Питера к тебе примчал. Кстати, прогноз погоды от балды назвал, — признаётся он, ощущая, как Тоха на плече довольно сопит, кажется, слегка проваливаясь в сон. — Люблю тебя, — гладит Шастуна тёплой рукой по спине и испытывает истинное умиление от расплывшегося в улыбке, так быстро уснувшего Антона. — Да, Шастун, тяжёлый случай. Люк оценивает взглядом гостя и, видимо, решив, что опасности тот не представляет, прыгает к ним, сворачиваясь калачиком и устраиваясь рядом. И долго смотрит на мигающие огоньки. Арсений одной рукой треплет мех кота, в гигантских чёрных зрачках которого светится ёлка, другой продолжает нежно поглаживать Тошу и в конце концов целует того в пушистую, растрёпанную макушку. Прижимает к себе ещё крепче, прикрывая глаза от усталости после долгой дороги. А Антон не чувствует ничего, кроме исходящего от самого любимого во всём мире человека неведомого тепла, мягкой ладони, прикосновениями вызывающей табуны мурашек, и сквозь сон искренне и впервые за много времени по-настоящему спокойно и счастливо улыбается, думая, что это, наверное, его лучший Новый год и что долгое одиночество того стоило.