Бахтарад

Песок проминается под копытами, движется, царапает мелкими острыми гранями. Наверняка раскаленный до невозможности, но копытам сатира все равно — природа сумела предусмотреть такие мелочи. Йера останавливается, чтобы перевести дух; поправляет лямки упряжи. Со вздохом запрокидывает рогатую голову и определяет время по положению Двоеликого на небе. От начала смены лика Йера идет без остановок уже несколько часов. Но хуже то, что она даже не представляет, сколько ей нужно идти еще. И куда. Вокруг ничего, кроме подвижных искристо-желтых песчаных дюн. Всюду, насколько хватает глаз. В этой части пустыни не видать даже колючек и камнецветов. Двоеликий немилосердно кусает затылок и плечи жарким взором. Пить хочется невыносимо. Только природная выносливость и спасает. Вода закончилась еще вчера. Йера облизывает сухие губы, сглатывает вязкую слюну — и от этого пересохшую глотку словно тоже царапает песком. Порыв ветра не приносит желанную прохладу — напротив, обволакивает горячим воздухом, стегает песчаными струями, норовя содрать с тела галабею, защищающую уязвимую кожу. Йера поправляет ткань костяной маски-куфии, плотнее прижимает к лицу защитные очки; горбится и чуть приседает, пережидая ветер. Минута, другая, но стихия не думает успокаиваться. Налетает шквалами, пихает в грудь и спину, силясь опрокинуть и утопить в кипящем песчаном океане. Дюны взмывают в объятия Двоеликого устрашающими валами; обрушиваются мерцающими волнами, брызжа моросью песка. И находясь в самом центре этого безжалостного моря пустыни, Йера чувствует себя как никогда жалкой и слабой. Наконец ветер стихает, движение дюн замедляется. Йера коротко вздыхает, боясь обжечь легкие раскаленным воздухом, и оборачивается назад. Кьëр по-прежнему лежит на санях без движения — ему-то хорошо, катается себе, спит. Это не он вынужден тащить спутницу через всю пустыню… Йера раздраженно поджимает губы, налегает на упряжь и тащит сани дальше. Для чего она вообще это делает? Кьëр покойник, даже если она все же найдет этот мифический город-оазис. И ведь он сам просил его оставить, еще когда рассудок у него совсем не помутился из-за галлюцинаций — спрашивается, и чего ему в голову взбрело жрать те кактусы?! Да еще и Йере их сок подсунул, а она, скорпионова подхвостка, и повелась по незнанию! Терпкий вкус тогда еще почему-то показался знакомым. Идиоты! Известно, не знаешь — не трогай! Можно перетерпеть жажду и голод, но смерть — все ж сложнее. Удивительно, что он до сих пор жив. Жив ведь?.. И что сама Йера, в отличие от него, чувствует себя здоровой. Ни галлюцинаций, ни лихорадки — вот уже сколько смен ликов? Три? Пять?.. Надо было его бросить. Оставить на последнем привале, под тенью камнецвета. Если его судьба умереть здесь, то Йера ничего сделать не сможет. А если не судьба, то демон-хранитель поможет ему выкарабкаться, не даст погибнуть раньше уготованного Двоеликим срока. А может, это их общее наказание? За ложь. За воровство еды, оружия и одежды. Или за то, что соблазнились невиданными богатствами сказочного Бахтарада? Волшебный оазис в сердце пустыни, царство белоснежных песков, обитель могущественных пери, с фруктовыми садами и зверями невиданной красы. Где из фонтанов течет жидкое золото, где высятся стены из малахита и дворцы из перламутра, где пение птиц заставляет плакать от красоты мелодий, где не знают забот и болезней… Вполне возможно, что все это не более чем сказка. И они с Кьëром были глупцами, что повелись на слова старого оборванца-шамана, пророчившего им истинное счастье в садах мифического города. «Бросьте вызов песчаному морю, очиститесь, превозмогите — и тогда сможете найти свой Бахтарад; и никогда более не будете знать горестей и лишений» — так он, помнится, сказал. А в жизни Йеры, все же, этих горестей с лишениями было слишком много, чтобы не польститься на такие сладкие речи. Да и сколько еще было бы, если б не польстилась? Сирота и нищенка — ну какое ее могло ожидать будущее?.. Но что, если шаман и не шаман вовсе, а злой пустынный дух, решивший заманить в свои сети наивных смертных? Или еще кто недобрый… Йера опасливо оглядывается. Нагретый воздух дрожит и идет рябью, создавая вокруг иллюзию настоящей воды. Песчаное море — царство гигантских эфовых многоножек и реющих червей, которое бороздят на корабельных машинах пираты-ашкахорцы. Ашкахор находился на восходе Двоеликого, это Йера помнила; как и помнила, что облачающийся в кости и кожу народ каннибалов презирал сатиров. Если она на них наткнется… то ее дорогая, по их меркам, бархатистая шкура точно пойдет кому-то из них на сапоги или пальто. А что, если… тот шаман и планировал привести их в лапы ашкахорцев? Сатиры для них — не только извечный враг, но и ценное сырье. И, может, в стороне захода Двоеликого вместо Бахтарада на самом деле находится еще одно их поселение?.. А еще возможно, что от жары и жажды у нее уже начал мутиться рассудок. Или все же сок тех галлюциногенных кактусов взялся за ее сердце. Йера останавливается, закусив губу. Все это было неправильно с самого начала. Глупая авантюра, в которую она прыгнула вслед за Кьëром. Не подумав ни о песчаных бурях, ни о длительности бессмысленного пути, ни о других опасностях… Она ведь никогда не отходила настолько далеко от города. Да и в целом не сказать, что решалась до этого на подобные безумства. Что вообще ее толкнуло отправиться искать этот Бахтарад? Тем более практически с первым встречным… Стоп. А что, если… Что она вообще знала о Кьëре? Кто он, где вырос, кто его родители? Ведь если подумать, она и познакомилась с ним за пару недель до этого похода. Такой же бездомный попрошайка, дитя улиц. Но Йера по прихоти глупого сердца решила, что влюбилась, окончательно и бесповоротно — так, что готова была идти за ним хоть в Бахтарад, хоть на поклон к Двоеликому. Но вот только… Почему сейчас, когда он ослаблен и без сознания, она такого к нему уже не чувствует? Он… никто. Неизвестный, чужой и незнакомый. Нет. Она ведь… хотела. Хотела попробовать изменить свою жизнь. Вроде… Или нет?.. В голове каша. Воспоминания путаются, искажаются, истлевают трухой. Йера чувствует себя странно и неуютно. Где-то на задворках сознания что-то колышется, какая-то смутная мысль, важное озарение, но… Сосредоточиться на ней совершенно не получается. Мысли пересыпаются и дрожат, подобно сухому окружению. Есть ли этот Бахтарад? Есть ли Кьëр? Есть ли вообще сама Йера?.. И есть ли смысл в этом ее путешествии? Картинка вокруг начинает казаться какой-то нарисованной. В ушах нарастает непонятный шум, накрывает тревогой. Песок вдруг начинает не на шутку пугать. Что сокрыто под ним? Змеи, скорпионы, ростки ядошипа? Четко ощущается чужое присутствие — Йера в панике оглядывается, сбивается в дыхании. Вот-вот, на периферии будто белеет что-то — угловатое, мумифицированное, жуткое. Взгляд судорожно ищет хоть реалии, хоть миражи — но натыкается лишь на до тошноты обычный песок. Из горла вырывается скулеж. Тело сотрясает ознобом вопреки жаре. Йера волчком крутится на месте, путаясь в упряжи и собственных ногах. А где-то за спиной продолжают одна за другой мельтешить уродливые мумии — дразня, играя, насмехаясь. Йера делает резкий оборот и, кажется, совсем чуть-чуть — сможет их увидеть. Глаз подмечает кривые ужимки на изъеденных мертвоедами лицах; осыпающиеся то ли прахом, то ли песком кости; шуршащие куски высушенной плоти, похожей на полоски папируса… Йера видит это — урывками, сегментами. Но никак не полностью. А с каждым движением их все больше, они все ближе — ведут за собой караван таких же мертвецов, воседающих на гремящих скелетах ездовых ящеров-саббиязавров и эфовых многоножек. А реющие черви, точно собаки, снуют у них в ногах в локте над песком — зубастые, вьющиеся, полупрозрачные; плюются белесым газом из брюшных сопел, укрывая песок кошмарным воздушным саваном… Стрекот, грохот, шипение и стук. Так много звуков, внутри-снаружи. И картинки мелькают, сливаясь в трупно-песчаный калейдоскоп. Йера кричит и выхватывает из-за спины копье; рубит вокруг себя рябящий воздух. И видения… исчезают. Вроде бы. Или нет?.. Йера не может понять. Ощущение постороннего присутствия никуда не делось, как и тревога. Как и чужеродный, пусть уже и значительно более тихий, звук. Пальцы стискивают древко копья до боли; ладони мажут по дереву выступившим потом. Новое движение, опять, за ближайшим барханом. Не за спиной, нет — почти в зоне видимости. Йера напрягает глаза, всматриваясь в рябящую песочную монотонность. Замирает. Прислушивается. Дыхание ветра, шепот песка. И треск суставов эфовых многоножек. Йера обхватывает руками лямки упряжи и срывается с места. Тянет сани что есть сил, увязая копытами в зыбком песке. Страх бьет наотмашь, заставляя бежать как можно быстрее и дальше, наплевав на жажду и усталость. Паника скребет под ребрами, царапает сердце, подобно рожденному из песка стеклу, мешает дышать. А стрекот сзади все нарастает и приближается. Ветер толкает в грудь, пытаясь повалить на песок; на каждый поверхностный вдох легкие слипаются от жара, на зубах скрипит и хрустит. Йера разворачивается, подставляя разъяренному ветру спину, и с ужасом смотрит на догоняющих ее преследователей. Теперь она их видит. Не ожившие мумии, но от этого не легче. Многоножек трое; они скользят по барханам, как лодки по волнам, оставляя на песке извилистые следы. Огромные: в тридцать, а то и в сорок локтей каждая. Сама смерть, заключенная в блестящие окислившейся латунью суставчатые тела. Падальщики песчаного моря, не брезгующие и свежим мясом. Йера было направляет на них копье, но понимает — глупо. Даже с одной многоножкой справиться непросто. А уж с тремя, будучи вымотанной, с беззащитной обузой… Взгляд сам собой падает на Кьëра. Спутник безмятежный и спокойный. Он наверняка не чувствует сейчас ни жары, ни жажды. Ни страха. Наверное, и боли не почувствует. Йера понимает, что не спасет его. Даже если все же отобьется от многоножек — его просто убьет сама пустыня. Нельзя колебаться. Нельзя думать. Время утекает — точно песок. — Прости. И спасибо, — скороговоркой выдыхает она. — Двоеликий видел. Двоеликому судить. Она вздыхает, сжимает зубы. Скидывает упряжь с плеч. Разворачивается. И бежит прочь. Быстрее, быстрее. Не оглядываться и не останавливаться. Так выживет хотя бы один из них. Стыд и ужас от содеянного жгут грудь, но Йера отмахивается от бессмысленного самобичевания. Он — никто ей. Она не может принести себя в жертву ради слабого шанса на спасение случайного любовника. Это — пустое. Йера никогда не считала себя самоотверженной героиней. И сильной не считала. И глупой — тоже. А остаться с Кьëром — настоящая глупость… Вот только… Многоножки не останавливаются. Йера на бегу оглядывается через плечо и в ужасе округляет глаза. Песчаные твари продолжают следовать за ней, миновав Кьëра, точно его и нет. Как? Почему?! Ведь он — такая же добыча, беспомощная и слабая, за которой даже гоняться не надо!.. От вспыхнувшего в голове осознания на глаза наворачиваются слезы. Двоеликий видел. Двоеликий осудил… Йера оступается столь неожиданно, что вскрикивает. И кубарем летит вниз по бархану. Песок забивается в рот, царапает лицо. Маска-куфия слетает с головы, волосы цепляются за рога и путаются, тянут кожу. Горячо. Страшно. Больно. Когда она останавливается? Йера не знает. Ее тошнит и болтает. В голове звенит. Подняться на ноги совершенно не получается. Перед взором — яркие пятна. В ушах — глухой шум и стрекот многоножек. Глаза не открываются. Зачем она отправилась искать Бахтарад? Почему? Почему с Кьëром? Ведь это так на нее не похоже… — Я принимаю твою волю, Двоеликий… — шепчет она песку, когда многоножки шелестят уже совсем рядом. Йера ждет. Ждет. Ждет… Свист. Шорох. Жар. Наступившая тишина режет джамбией. Йера осторожно приоткрывает сначала один глаз. Потом распахивает второй. Вокруг все та же пустыня. Неужели так и выглядит посмертие? Двоеликий к ней слишком жесток… Она медленно поднимается. Оправляет галабею, кое-как распутывает волосы. Ощупывает короткие рога — не сломала ли? Потому что голова болит так, будто с нее и вовсе сняли скальп. Многоножек вокруг не слышно и не видно. Ни одной. Хотя, если это посмертие — то откуда им тут взяться?.. Хрупкая защитная маска сломалась, куфия порвалась — видимо, зацепившись во время падения за рога. Чтобы обойти склон дюны и подняться, уходят, по ощущениям, часы. Голову печет, в ушах снова нарастает шум. Невыносимо тошнит и хочется пить. И Двоеликий действительно прошел по небу из зенита почти до горизонта, пока Йера кружила по пустыне, пытаясь найти оставленного Кьëра. Ветер уносит следы — не успевает копыто оторваться от песка. Почему она решила пойти за Кьëром? Зачем?.. Вопросы навязчиво лезут в гудящую голову. Сомнения переплетаются с тревогой и страхом, раздирая душу на тряпки. Что, если никакого Кьëра с ней вовсе не было все это время? Когда они разговаривали с шаманом, он угощал их из бурдюка терпким травяным отваром. Кто знает, что туда было намешано? Пустынному духу не составляет труда затуманить разум смертного. У него получилось на сей раз — он получит свою добычу. Пройдет еще какое-то время — и Йера утонет в море пустыни, переродившись одной из легиона иллюзорных мумий, чтобы потом веками вместе с ними преследовать средь молчаливых раскаленных песков нерадивых путников… Еще один шаг Двоеликого по небосводу. И еще один. И еще… Картинок перед глазами все больше и больше. Мумии, ошметки ссохшейся плоти, осколки костей, брызги яда. Визг корабельных машин, ругань на грубом чужом языке и злобный смех. Жестокое песчаное море, огненный ветер. Можно ли утолить жажду собственной кровью? А голод?.. Одна смена лика. Вторая. Обжигающий холод, липкая жара… Ничего кроме пустыни вокруг нет. И уже укореняется уверенность, что никогда и не было. Ни детства, ни смерти мамы от жала скорпиона, ни грабителей, ни жизни на улице. Ни шамана. Ни Кьëра. Ни самой Йеры?.. Показавшиеся на горизонте малахитовые стены заставляют нервно и неверяще усмехнуться, невзирая на боль в потрескавшихся губах. Йера долго стоит недвижимо, пытаясь осознать увиденное. Оазис в пустыне. Оазис в ее жизни. Значит, она тоже — пустынный дух? Что за глупые мысли. И все же… Вот же он, волшебный город. Реальный. Йера видит его, ощущает источаемые им прохладу и покой. Горло сжимается в предвкушении вкуснейшей воды и сладких фруктов. И Йера наконец отмирает, сбрасывая с себя сковывающее существо оцепенение — отталкивает обнимающие за плечи эфирные ссохшиеся руки, отстраняется от воображаемого обрыва. Медленно переступает на постепенно белеющий песок. Выдыхает. И бежит. Конечности деревенеют, слабеют с каждым шагом все сильнее. Йера спотыкается, падает. Отплевывается от песка и ползет, когда ноги отказываются поднимать тело. До ушей долетает музыка систра, мената и арфы; пение птиц и голоса. Ноздри затягивают густой запах лилий и курительных благовоний. За малахитовыми стенами высятся перламутровые дворцы, оглаживающие высокими витыми шпилями плоть Двоеликого. Йера плачет и смеется, из последних сил цепляясь кровящими пальцами за неожиданно совсем не горячий белоснежный песок. Еще немного. У нее получится. Всего каких-то несколько сотен локтей. Двоеликий подарил ей надежду, вознаградил ее за страдания — это ли не чудо? Сзади нагоняет завывающая песчаная буря, но Йере больше не страшно. Подобные мелочи отныне не имеют значения. Она смогла. Она нашла свой Бахтарад.