Lovesick

      Они с Хосоком — двое влюблённых, таких влюблённых, которых ещё свет не видал. Каждый день, каждый час им не сидится на месте — Чонгук, каждый раз первым стремясь попробовать что-то новое, — а он, в отличии от Хосока, терпением не обладает, — предлагает спрыгнуть с парашютом. Хосок, конечно же, не отказывает — но и не сразу же соглашается. Хотя, он просто боится признаться, что когда в самый первый раз посмотрел в эти прекрасные огромные глаза, он уже на всё наперёд согласился. А ещё Хосок боится высоты — но это совсем не важно по сравнению с тем, какой яркой детской радостью засветились глаза Чонгука, когда они забронировали места. Надев специальные костюмы, они проходят мастер-класс — это совсем не страшно! Но ведь и высота, по сравнению с той, с которой они будут на самом деле прыгать, не страшная.       Только когда они заходят в самолёт и он взлетает, Хосок не выдерживает — хватает Чонгука за руку и крепко-крепко держит. Своими тонкими пальцами обвивает его запястье. Чонгук потом эти прекрасные длинные пальцы долго-долго целовал, успокаивая.       Они взлетают на достаточную высоту, лампочка над дверью загорается красным — дверь отворяется и люди начинают выпрыгивать. Хосок ещё сильнее вцепился в руку Чонгука, а тот ему успокаивающим лёгким пожатием ответил. Остались только они, вдвоём — прыгать договариваются в секунды две разницы, чтобы парашютами не столкнуться и самим все эмоции попробовать. Чонгук решает прыгать после Хосока, ведь последний может и не прыгнуть. — Давай, всё будет в порядке, — Чонгук шепчет ему на ухо, успокаивая, — Я прыгну спустя две секунды. Я буду рядом.       Хосок делает громкий вдох-выдох, к двери открытой приближается — один шаг. Словно в последний раз оборачивается и смотрит в глаза Чонгука — в которых, почему-то, виднеются весёлые огоньки.       Весь план — наперекосяк. Чонгук берёт Хосока за руку, как бы успокаивая, а сам делает шаг навстречу пропасти — Хосоку ничего не остаётся делать, кроме как сделать шаг за ним. Он совершенно случайно падает в объятия Чонгука — вместе они с огромной скоростью летят на встречу земле, утонув друг в друге; они чувствуют, как мимо них с огромной скоростью пролетает воздух, как они сами в него добавляют горячий углекислый газ, выдыхая разный, но превращая в единый; проходит всего секунд пять, но кажется, словно вечность. Приходится с сожалением отстраниться, чтобы не зацепить друг друга парашютами; Хосоку снова становится страшно, и он хватается за лямку рюкзака, чтобы потянуть её и вытащить парашют.       Парашюты почти одновременно открываются за их спинами — падение резко замедляется, всё вокруг погружается в тишину, пропадает резкий свист в ушах. Слышен только голос Чонгука, такой обволакивающий и такой успокаивающий: — Вот видишь, Хосок-а, ничего страшного ведь нет! Нужно было всего лишь прыгнуть, — Его лицо озаряет прекрасная улыбка, глаза — словно два маленьких Солнца, от которых идут лучи счастья. Хотя нет, даже не Солнца. В его глазах целая Вселенная, самая яркая и самая тёплая Вселенная на всём белом свете и во всём чёрном космосе.       До земли ещё далеко — и Хосоку всё ещё страшно, пусть уже даже меньше. Он слабо улыбается и рассматривает лицо Чонгука, хотя знает его уже во всех мельчайших деталях. — Ты меня обманул! — Не обманул, а схитрил, — Чонгук «обиженно» поджимает губы (его выдают слишком ярко сияющие глаза), — В этой жизни без хитрости никак! Хосок всё ещё улыбается и смотрит вниз: — Мы ведь не разобьёмся?       Чонгук цокает языком — он словно опять чем-то недоволен, но он начинает как-то по-странному дёргать руками и ногами. Потом бросает эти попытки и своим самым недовольным тоном говорит: — Иди сюда. Хосок пытается (честно, он пытался!) «долететь» до Чонгука — в итоге ничего не получается и Чонгук заливисто смеётся. Хосок мигом забывает о своём страхе, любуясь таким красивым до невозможности Чонгуком — а тот просит его прекратить, так как скорее умрёт от смеха, чем от неудачного падения.       Они мягко приземляются — никто даже в парашюте не запутался. Хосок с Чонгуком одновременно подбегают друг к другу — всё-таки, сами побыть не могут даже минуту.       Что бы сейчас было с Хосоком, не встреть он тогда Чонгука? Что было бы его смыслом? Как бы он продолжал дальше жить без такого человека, как Чон Чонгук? Но какая разница? Главное, что есть сейчас. И не стоит гадать, что было бы. Ведь что есть, то есть, и прошлого не изменишь.       Глаза Чонгука наполнены самым настоящим восторгом — видно, как сильно он мечтал об этом моменте и как счастлив, что он исполнился. Наверное, Вселенная в его глазах самая счастливая и самая богатая. Как только их взгляды пересекаются, в воздухе появляется странная смесь — смесь детского восторга и лёгкого страха, смесь радости и облегчения; всё это создаёт такую единую композицию, какую свет не видел: они идеально дополняют друг друга, вся жизнь без их контраста была бы не такой яркой, точно так же, как и грозные серые тучи над яркой зелёной травой дополняют друг друга на картине художника.       Они счастливы; и для счастья им ничего больше не нужно, кроме их двоих. Лишь бы только судьба не решила разлучить их.       Чонгук как всегда просыпается первым — Хосок же ещё мирно сопит на своей стороне кровати. Чонгук как всегда рассматривает его лицо и пытается найти на нём всё новые и новые детали, хотя заучил их уже так, что даже с его неумением рисовать Чонгуку кажется, что у него выйдет по памяти прекрасный портрет; ровное тихое дыхание Хосока как всегда успокаивает: хочется провести пальцами по его щеке, почувствовать его кожу под своими пальцами. И Чонгук себе в этом не отказывает — почти невесомо касается подушечками пальцев щеки Хосока, заставляя того сделать громкий вздох, вздрогнуть и открыть глаза. — Извини, я тебя разбудил, — Чонгук виновато опускает глаза, но сам из-под ресниц боковым зрением следит за Хосоком. Тот зевает, потягивается и переводит взгляд на Чонгука. — Ничего страшного, я разрешаю тебе будить меня в любое время, — улыбается. Красиво так, тепло. И Чонгук не вынесет, если эту самую дорогую, самую тёплую улыбку во всём мире у него заберут.

[flashback]

— Хосок, какого чёрта ты творишь?! — Глаза Чонгука широко раскрыты, а губы чуть дрожат. Его руки обхватывают руки Хосока, по которым текут тоненькие ручейки красной густой жидкости. Последний криво улыбается, пытаясь освободиться. — А что мне ещё делать? Я ведь неспособный… совсем… ничего не умею… — Каждое слово даётся с трудом, в горле словно комок шерсти застрял. Он душит горло, заставляет глаза слезиться, хотя Хосок думал, что всё, что могло там быть, уже давным-давно вытекло. — Никакой ты неспособный! Ты очень талантливый. В тебе много способностей! Я, все твои родные — мы все в тебя верим! То, что там сказал какой-то непонятный начальник, ещё не значит, что нужно вот так вот… — Чонгук нервничает. Сильно нервничает. Да, он знал, что Хосока можно сломить одним лишь неаккуратным словом, но чтобы настолько… — Ты многого достигнешь, если останешься и продолжишь бороться, Хосок. Запомни — запомни и никогда не выкидывай это из головы. Т-ы в-с-ё с-м-о-ж-е-ш-ь. Я люблю тебя, — Он сжимает ладони Хосока и заглядывает ему в глаза. Хосок жмурится. — Тогда… Никому не рассказывай об этом, Чонгук, я прошу тебя, — Он кивает на свои руки, — Я тебя тоже… очень сильно люблю. — Он опускает голову и по его щекам текут солёные дорожки. Чонгук отпускает его руки и берёт его лицо в свои: — Ну чего ты, я ведь рядом, — он потирает щеку большим пальцем, — Пошли, — аккуратно берёт за руку и ведёт на кухню, боясь причинить боль.

[end of flashback]

      Хосок задыхается. Задыхается от слёз, хотя думал, что выплакал их ещё четыре года назад. Чонгук, как может, пытается успокоить его — крепко обнимает, шепчет ему на ухо успокаивающие слова, но это мало чем помогает. Хосок уткнулся ему в грудь, судорожно всхлипывая и пытаясь успокоиться. Люди, которые поддерживали его в то время, когда он совсем ничего не мог сделать, был сломлен, погибли. Погибли в какой-то дурацкой автокатастрофе. Какая-то пустая железка забрала их бесценные жизни, которые никак уже не вернёшь. Родители, его родители, самые дорогие ему люди — погибли.       Остался один Чонгук. Да, он сильный; да, Хосок любит его всем сердцем и душой, но Чонгук — это не родители, которых он знал с самого рождения и которые всегда его поддерживали не смотря ни на что. И Хосок сомневается, что в этот раз сможет пережить всё, что наваливается на него. Без родителей и с огромной дырой в сердце от их утраты. К огромному сожалению, он оказывается прав — Хосок совсем скоро возвращается к тому, чем занимался четыре года назад. Сначала совсем немного, потом сильнее, с каждым разом всё смелее и смелее — и вот на его руках красуются уродливые шрамы, а по вечерам можно заметить засохшие красные дорожки, которые Хосок не в состоянии смыть. Чонгуку плохо — он пытается, пытается вразумить Хосока, пытается остановить его, но тот лишь кивает на все его слова и ничего не меняется. Чонгук пытается создать Хосоку идеальные условия для жизни, но каждый вечер повторяется одно и тоже, которое убивает Чонгука изнутри.       Горе от утраты, унижения начальника на работе, с которой он не может уволиться — всё это добивает Хосока. Он понимает, что больше не может так жить. Что ещё чуть-чуть — и всё. Пропасть.       В глазах Чонгука — огромная Вселенная, в которую Хосок бы хотел попасть в следующей жизни и прожить там долгую и счастливую жизнь с самим Чонгуком. Она яркая, красочная, и в ней точно не так сложно жить, как в этой. Хосок бы давным-давно покинул это Вселенную — но его держит здесь единственная ниточка, которую невозможно оборвать. Ниточка под именем Чон Чонгук. Её так не хочется обрывать, хочется, чтобы она продолжала сшивать всё новые и новые жизни — но ведь они встретятся в его Вселенной, верно? Хосоку ведь придётся только совсем немного подождать, чтобы найти его. Правда же? Ведь страдая, Хосок уже больше ничего не добьётся в этой Вселенной. Хосок ведь сломлен. А когда человек сломлен, может ли он что-то изменить?       Руководствуясь этим, он делает свой выбор.

Нужно ведь совсем немного подождать свою любовь, правда же?

      И именно из-за этого выбора Чонгук начинает кричать, зайдя в ванную. Именно из-за этого выбора в его лёгких перестаёт хватать воздуха, и он чуть ли не задыхается, смотря на такое прекрасное, но на такое бледное лицо Хосока, которое больше никогда не покажет никаких эмоций; больше Чонгук не увидит его такую добрую, такую сияющую улыбку на живом лице — только на застывших мёртвых фотографиях. Чонгук больше не почувствует его тепло; больше не сможет его никогда обнять; не сможет больше успокаивающе поцеловать его, когда тот снова боится чего-то после фильма ужасов. Больше не сможет прошептать ему, что всё будет хорошо.       Пытаясь всё ещё отчаянно найти пульс на такой холодной, уже явно не живой руке Хосока Чонгук молится; молится, хоть никогда и не был верующим. Молится, чтобы в следующей жизни они с Хосоком нашли друг друга. — Я найду тебя, слышишь, — Чонгук смотрит в остекленевшие глаза Хосока, которые потеряли свой особенный блеск, — Я найду тебя, кем бы ты не был. Без разницы, будешь ли ты рядом, или в другой галактике — найду. Найду и больше не отпущу. — Клянётся себе, что не простит, если в следующий раз допустит такую ошибку. В этой Вселенной он допустил огромную ошибку, упустил свой шанс. Теперь остаётся ждать следующей Вселенной, чтобы сделать в ней Хосока самым счастливым человеком в мире. Хосок ведь подождёт его, верно? И Чонгук обязательно найдёт его — неважно, спустя сколько времени; неважно, где; неважно, кем он будет, но найдёт его. Они найдут друг друга. И оба успеют истосковаться по своей любви, верно?