Вечер

      Дверь мягко приоткрылась, пропуская невысокий силуэт, в комнату, укрытую фиолетовыми тенями. Всё помещение было погружено в сонную дымку, лишь тёплый желтоватый свет торшера у окна разбивал тёмное марево, придавая уют атмосфере. На кровати у стены в ворохе помятого одеяла лежал темноволосый парень, бездумно прожигавший стеклянным взором потолок. Обычно не сходящая улыбка, сейчас не украшала лицо, а в радужке глаз нельзя было найти ничего, кроме бесконечной, казалось, вековой усталости. Для всех он лёгкий, открытый человек, который всё успевает и знает, а если не так, то это из-за лени — не более. Но никто из окружающих даже не подозревал, как с каждым днём внутри него что-то безбожно и безвозвратно крошилось, превращалось в ядовитый пепел, отравляющий почву сердца. Люди начали замечать, что с ним что-то не так, только, когда это стало сказываться на его трудоспособности. Ведь все знали, что парень, будь он даже физически мертвым, всегда будет танцевать, но… Никто не вспомнил про эмоциональную сторону вопроса. В танцах он жил, чувствовал и был собой. Ничто ему не дарило такой спектр эмоций. Это всегда был взаимный обмен: парень отдавал всего себя танцевальному искусству, а оно лелеяло и взращивало его пионы в душе.       Раньше было что растить. Сейчас нет ни эмоций, ни чувств, ни пионов. Убивающая, мёртвая и отвратительная пустота безразличия. И никому нет никакого дела, до угасающего солнца, до его погибающих во тьме лучей. Он осунулся, оледенел, его глаза уже давно не светятся янтарём, а под ними пролегли сливовые тени бессонницы. Как глупо. Он столько всего сделал, он столько перенёс и вдруг сломался. Так позорно ослаб, когда надо было стать сильнее. Только вот, ради чего терпеть эти издевательства жизни? Зачем вытаскивать из тела шипы смертельной розы, впивающиеся с каждым днём сильнее и больнее? Неужели это и вправду ему нужно? Он не знал. И знать совершенно не желал.       — Хосок? — осторожный хриплый шёпот разбил давящую тишину. — Эй, Хо, — силуэт заслонил собой свет, а тёплая рука мягко трясла плечо юноши.       Чон перевёл туманный взгляд на позднего гостя, моргнул несколько раз. Его карамельные глаза едва заметно оттаяли, лаская нежный образ последней надежды жить. Вот он тот, ради кого Хосок ещё пытался хотя бы существовать. Единственный, кому важно и необходимо нахождение рядом Чона, пусть он будет даже бездушным булыжником.       — Юнги-хён, — еле слышно, одними губами выговорил младший, болезненно улыбнувшись. — Ты пришёл, — неверяще выдохнул Хо, перекатившись набок и протянув руки к лицу Мина.       Юн аккуратно погладил тонсэна по запястьям, чуть сильнее прислоняя его ладони к своей щеке. В лисьих глазах брюнета угадывалась греющая тоска. Он безумно устал, работая как никогда в последнюю неделю, но как старший мог не прийти к своему солнышку? Как он мог оставить Хосока? Рука Юнги соскользнула с ласкающих запястий, проходя по оливковой коже от локтей к плечам и шее, а после зарывшись в спутанные волосы Чона.       — Ты же знаешь, я всегда прихожу к своему маленькому Сок-Сок-и, — он сел рядом, усмехаясь, как быстро голова младшего перекочевала на его колени. Мин продолжал нежно гладить Хо по голове, наблюдая за его расслабляющимся лицом. Младший последний месяц, как на иголках: напряжённый, тревожный и уставший. Ему дышится немного легче лишь в объятиях Юнги, который и не против, главное, чтобы его солнце отогрелось. Главное, чтобы Хосок снова мог жить. Хёну сложно и невыносимо больно смотреть на такого Чона. Но всё, что он может сделать — быть рядом. Обычно по вечерам они разговаривают или лежат в тишине вместе. Юнги видел, что Хосока терзает какая-то невысказанная мысль, которую он грел специально для Мина, поджидая его прихода. Поэтому Юн устроился удобнее и продолжил ворошить волосы младшего, в ожидании.       — Мы знаем — ничего, — безлико, наконец, начал говорить юноша, лежавший на коленях старшего и смотревший всё также отчуждённо, то ли прямо перед собой, то ли в никуда. — Обычно так говорят про кумиров: то какие они на сцене, на камерах, в книге, песне или слове, не суть важно, это — одно, другое то, что на самом деле они даже двигаются не так… Не говоря уже об их чувствах и мыслях, — он замер на мгновение, вслушиваясь в равномерное дыхание сверху. — И это чистая правда — мы ничего не знаем об этих далёких людях, но шутка судьбы в том, что мы знаем столько же и о самых близких, — Хосок тяжело выдохнул и медленно поднял голову, останавливая взор на лисьих глазах Юнги, что были захвачены текучей пеленой раздумий. Не разрывая зрительной связи, младший шептал: — Представляешь, хён, я тебя почти не знаю. А ведь мы столько времени проводим вместе, но я всё ещё не способен знать твои помыслы, страхи, проблемы… Я могу знать ровно столько, сколько ты позволишь. Вот только чувствовать и понимать этот мир, эту жизнь, как ты, я никогда не смогу, — он мягко, едва ощутимо обхватил ладонями лицо Мина, нежно поглаживая щёки большими пальцами, а его карамельные очи утонули в горьком шоколаде любимых бездонных глаз. — Но я готов сделать для тебя невозможное, и я пытаюсь делать это уже сейчас, Юнги-хён. Ты же делаешь для меня невозможное каждый день, значит и я смогу. Правда? Конечно же, моё «немыслимое» будет отличаться от твоего…       — Тем оно и дорого, Сок-Соки, — хрипло прервал старший, любовно лаская шёлковые волосы Чона. — Оно твоё и для меня, а это самое драгоценное и нужное мне «невозможно». И разве это не самая удивительная способность людей, понимать друг друга, несмотря на то, что каждый из них говорит о разном?       — В нас столько одинакового, но каждый из нас особенный даже в самых простых вещах… Ты об этом, хён? — слабая улыбка украсила лицо Хо.       По комнате разнёсся тихий смех Юнги, в глазах которого плясали маленькие огоньки счастья. Он наклонился к Хосоку и сладко прильнул к малиновым устам. Флёр светлого теплого марева разнесся волнами по телу, согревая самое сердце Мина, и заставляя бесконечно хрупкие пионы прорасти в душе Чона, вопреки отравленной почве и заполонившей тьме. Они всё ещё устали, и мир всё так же сер и неприветлив. Но ведь, всё не так плохо, не правда ли?       — Хосок?       — Да, хён, — выдохнул младший, устало, но с искорками нежности смотря на Юнги.       — Я завтра не приду… — не успел Юнги договорить, как его прервал судорожный вздох, а в плечи вцепились чужие руки.       — Как же так, Юнги? Почему? — шептал Хосок, лихорадочно пытаясь найти ответ в глазах напротив, пока из собственных лился хрусталь.       — Всё просто, маленький, — лучисто улыбнувшись, ответил старший, успокаивающе проводя по любимой головушке, — я завтра и не ухожу никуда. Поэтому спи, Сок-а, я буду охранять твой сон.       

В его глазах было море, в котором отражались звёзды, голос был подобен ветру, а губы были мягче лепестков. Глаза другого были небом, где ярко сияло солнце, когда он говорил — звенел ручей, а его уста были усладой. Они словно Инь и Ян — вместе. Навечно вдвоём в бескрайнем поле изящных пионов.