Призрак

Для него весь мир терял краски слишком стремительно, и следить за тем, как вчерашние дети становились мужчинами и женщинами, чтобы оставить после себя своих детей и внуков, было почти душераздирающе. Их семьи отдалялись друг от друга, контакт поддерживали лишь немногие представители, скорее, вынужденный, чем обусловленный искренней привязанностью или верностью. И когда вслед за матерью Нат тоже последовала в землю, Тсунаёши остался в пустом доме с мальчиком, лишённым всяких красок и звуков. Деймон и без того был ребёнком не очень общительным или открытым. Сколько Тсунаёши помнил, он всё время цеплялся за материнскую юбку, не зная отца даже в лицо, и Виргилио не стремился это исправлять, сгинув не то фигурально, не то буквально. Тсуна не вдавался в подробности личной жизни дочери, даже если видел в ней лишь её мать и себя самого в не самых лучших в перспективе действиях и мыслях. Натале была лишена амбиций и жизненной силы в принципе, её руки были опущены с тех самых лет, когда Селесте и Фаусто оправились от смерти матери и перестали цепляться за неё в качестве очевидной замены — ей просто не для кого было пытаться быть сильнее, чем она была. Она подняла их лишь единожды — тот самый момент протеста, когда у неё хватило смелости заявить ему и самой себе, что она не Николь и никогда ей не будет. Её руки держали ножницы, рассёкшие вместе с волосами её жизнь на безвозвратное до и неминуемое после. Её сын был слишком похож на неё в этом, в молчании и смирении. Это было так непохоже на Амброджотто и Иэясу, на Агату или даже близнецов Абеле и Абель, хотя через Фаусто они взяли от бабушки больше, чем Тсунаёши мог представить. Деймон оставался таким продолжительное время, и Тсунаёши не мог не сравнивать его с Николь — молчаливый призрак, поселившийся в его сердце вместе с дурными мыслями и воспоминаниями. Деймон же нашёл другую метафорическую юбку, хватаясь за его брюки. Натале никогда не была тактильной, Николь и подавно позволяла себя касаться только в моменты эмоциональной близости, и Тсуна никогда не нарушал их личного пространства, привыкший уважать это. Деймон был другим — контакт был для него так же важен, как вода для рыбы, и со смертью Натале он оказался выброшен на берег не в силах вернуться в привычные воды. Тсунаёши с осторожностью касается его плеча, а потом прижимает к себе, слушая его сбитое дыхание и едва различимые всхлипы. Он не был лучшим в утешении, но объятия? В них ему не было равных. Тсунаёши смело поднял мальчика на руки, позволяя ему вцепиться в себя изо всех детских сил, позволяя его пламени дрожать и проникать в своё нутро в попытке уцепиться всеми доступными способами. Потребовалось два дня, два тяжёлых мучительных дня, полных скорби и тишины, чтобы Деймон заплакал, выплёскивая свою горечь и боль. — Не-не бросай… не бро-росай меня. Его сбивчивый шёпот был едва различим, Деймону не хватало дыхания даже для слёз, и слова были выше его сил. Тсунаёши прижал его к себе, он был его ребёнком, и не стоило вдаваться в подробности генеологического дерева. Его дети отдалялись от него, его внуки не были с ним близки больше необходимого, а дети и внуки друзей и Хранителей и вовсе старались держать дистанцию. Он казался им всем бешеным псом, и Тсунаёши даже не мог им возразить. И вот, этот крошечный комок страданий и отчаянной потребности найти устойчивую землю под ногами боролся за воздух в его руках. — Никогда, мой мальчик. Никогда. Деймон был его кровью и плотью, даже если они не разделяли ни плоть, ни кровь — также, как и Нат. Она была его дочерью больше, чем все кровные вместе взятые, и разве не было это таким ужасающим фактом?