Улыбка

      Вельзевул рассеянно смотрит на подвыпивших коллег, маленькими кучками бурно обсуждающих каждые своё. Кроули и Азирафаэль шушукаются о прошлых рождественских ужинах со своими семьями, их слушает Мишель, у которой не очень получается что-то рассказывать; Хастур с Лигуром наперебой разглагольствуют о едва не сгоревших дедлайнах в прошлом году, попутно успокаивая стажёра Эрика, что в конце концов всё всегда оказывается в порядке. Почти что чудесным образом. Вельзевул усмехается: ещё бы у кого-то что-то сгорало под руководством Гавриила. Уриил и Сандальфон обсуждают современную архитектуру, выводя из себя Дагон, вкусы которой застряли во временах Возрождения. Гавриил же, кажется, слушает всех сразу, успевая везде вставить слово. И несмотря на то, что мужчина буквально светится изнутри, Вельзевул его почти жаль.       Она подносит бокал с шампанским к губам и без удивления обнаруживает, что там ничего не осталось. Засиделась. Она не чувствует себя пьяной, только жутко уставшей. А завтра нужно выйти на работу, ещё раз всё перепроверить и сдать Гавриилу на подпись, чтобы к вечеру двадцать седьмого, всё было уже на столе у высшего руководства. Если бы не чёртова простуда, которая каждый год, как по расписанию, вылазит на зимние праздники и не привычка Вельзевул переносить болезни на ногах, завтра на работу ехать бы не пришлось. Но её это уже не слишком беспокоит, да и работать, даже иногда сверхурочно, ей не в тягость.       Уход Вельзевул как будто всех огорчает, но уже совсем скоро они возвращаются к своей болтовне и закускам. Это хорошо, думает она, что кто-то веселится, хорошо, что не заставляют её остаться. Кроме Гавриила. Он подрывается со своего места, улыбаясь слишком счастливо.       — Точно не хочешь остаться? — уточняет, догоняя Вельзевул у выхода. — Мишель ещё даже не достала хлопушки.       — Если до них доберётся Хастур — а он доберётся, то точно нет, — ворчит она, снимая с вешалки пальто. Гавриил уже давно не порывается помочь надеть его, просто стоит рядом с совершенно нечитаемым выражением лица.       Вельзевул знает, что он расстроен.       — Ты всегда уходишь рано, — без упрёка.       — Не люблю шумные компании с большим количеством алкоголя. Скоро здесь станет совсем не весело, — она заворачивается в шарф, оставляя на виду только глаза и самый кончик носа. — Все документы завтра отправлю тебе на почту. Сможешь проверить? И тогда после выходных всё подпишешь и сдашь.       Она могла бы и не спрашивать: ночь или день, праздник или будние, Гавриил будет работать, если так надо. Но завтра всё-таки Рождество, и он не должен терять этот день из-за её проблем. За много лет работы в кампании Вельзевул поняла, как важен для босса этот праздник.       — Конечно! — ожидаемо отвечает он, но потом сводит брови к переносице. — А знаешь, — порывается положить руку ей на плечо, но в последний момент меняет траекторию, прижимая согнутые пальцы к подбородку. — Не переживай, я завтра буду в офисе. На месте всё и решим!       Улыбается, так восторженно, что у Вельзевул в душе что-то начинает гнить. Она возвращает ему улыбку, только кислую, и бросает на прощание скупое «До завтра».       Пока она спускается в лифте на первый этаж, ловит такси и едет в тёплой машине домой, она думает о том, что Гавриил заслуживает лучшего, большего, чем тратить всю свою энергию на работу — хотя их страховая кампания считается одной из лучших в стране; на их разрозненный коллектив, совершенно не ценящий то, что он делает для них. Вельзевул не лучше: она тоже не ценит, потому что не нуждается во всём этом: в поддержке, в сплочённости, в дружбе, в конце концов. Гавриил, конечно, думает, что его упражнения в тимбилдинге и отсутствие авторитета идут на пользу людям и кампании. Вельзевул думает, что его кто-то когда-то очень сильно обманул.       На утро она приходит в чистый офис — ни следа от вчерашней пьянки. А это была именно пьянка, всё всегда заканчивается алкогольными конкурсами.       Гавриил встречает её снова с улыбкой. Она знает, что он остался до самого конца, что прибирал здесь вместе с Мишель и Уриил. Может, остались ещё Кроули с Азирафаэлем, только если первый не уговорил второго уйти в бар. Но это не меняет сути дела: Гавриил вряд ли спал больше четырёх часов и смертельно устал.       — Тебе не стоило приезжать, — говорит Вельзевул вместо приветствия, на что он только качает головой:       — Вдвоём быстрее управимся, — и больше не говорит про «свои дела». Очевидно, что их нет.       — Но это не твоя работа.       — Я просто помогаю. По-дружески, — и снова улыбается. Он всегда улыбается.       Но работа не идёт быстро. У Вельзевул начинает трескаться голова, и от боли цифры плывут перед глазами; Гавриил откровенно клюёт носом, и ей почти стыдно. Хочется возмутиться, спросить, какого чёрта он сидит тут, а не со своей семьёй, о которой столько рассказывал! У него на компьютере обои — фотография родителей, брата с его женой и детьми, кузенами, дядюшками, тётушками, и даже старенькой бабулей. И все в смешных костюмах.       Если бы Вельзевул плохо знала своего босса, она бы подумала, что он в неё влюбился. Но нет, этот энтузиаст-трудоголик остался бы помочь любому и, даже если бы всё было сделано в срок, он всё равно бы приехал ещё раз всё проверить. Иногда он звонил Вельзевул в районе полуночи, если вдруг не мог найти какой-то файл в их рабочей переписке накануне проверки, или чтобы узнать, когда будет готов тот или иной отчёт. Она злилась по началу, потом перестала — стала звонить в ответ, однако никакого эффекта это не возымело, пока она прямо и очень строго не попросила его перестать. Всё же, когда ночью накатывает тоска, меньше всего хочется, чтобы звонил босс по рабочим вопросам.       Возможно, позвони он по другой причине, она бы так не реагировала. Возможно, будь она не такой закрытой, он бы и позвонил. Вельзевул прерывается, чтобы сделать им обоим кофе: себе американо, Гавриилу ужасную смесь со сливками, корицей и кучей сахара. Оставаться с боссом вот так: один на один, ещё не стало привычкой, но Вельзевул вспоминает, как когда-то давно она нервничала, не зная, как себя вести, так долго наблюдала за ним. Гавриил хотел, чтобы с ним людям было легко, он совершенно искренне представлялся всем старым добрым другом, и только Вельзевул не могла дышать полной грудью в его присутствии. Всегда сердце словно спазмом сжимало. О причинах она не говорит даже самой себе.       Он благодарит её с короткой улыбкой, а потом спрашивает внезапно, не отрываясь от документов:       — Почему ты работаешь в Рождество? Ты могла взять больничный или попросить отсрочки, — поясняет свой вопрос, мельком посмотрев на Вельзевул.       Будто бы она этого не знала. Но только уголки её губ дёргаются, и она вздыхает:       — Потому же, почему и ты, — и выпивает кофе, оставляя лишь пару глотков на дне. Горячий напиток обжигает горло, но голову не прочищает.       Гавриил смеётся.       — О нет, не сравнивай. Я — это совершенно другое, — его взгляд становится чуточку виноватым, как бывает у людей, когда они признают в себе черты, которые им не нравятся, и он прячет его в кружке.       — Ты прав… — Вельзевул откладывает очередную заполненную форму в стопку. — Просто меня дома никто не ждёт, поэтому совершенно не обязательно тратить абсолютно весь день на подготовку, — объясняет. — Да и не готовлюсь я особо.       Она смотрит на Гавриила, и на его лице застывает выражение крайней озабоченности, почти сочувствия. Вельзевул снова вздыхает, возвращаясь к бумагам.       — Совсем никто не ждёт? Никаких родственников, друзей? Даже хомячка? — он склоняется над столом, пытаясь заглянуть Вельзевул в глаза. Она не скрывает укоряющего смешка.       — Ты можешь представить меня с хомячком?       — Нет, но…       — Перестань, не все люди нуждаются в праздновании в огромном кругу семьи и прочего.       Некоторое время они молчат. Гавриил, вероятно, обдумывает её слова, Вельзевул же не заботится об этом, она следит за тем, как уменьшается стопка отчётов с одной стороны и растёт с другой, как пополняются папки, но от выполненной работы в голове не становится чище, мысли не раскладываются по полочкам. Такое бывает, когда на Вельзевул накатывает апатия, но сейчас для неё нет причин. Часы показывают пять минут четвёртого, дома ждёт мороженное, кофе и список глупых комедий с повторяющимся сюжетом, но Вельзевул никогда не перестаёт улыбаться поступкам персонажей и в голове прокручивать, как поступили бы адекватные люди. Готовить ужин сегодня совсем не хочется, и Вельзевул этого делать не будет: разморозит приготовленные заранее котлеты или закажет пиццу с морем сыра и перцем Чили. Но даже планирование беззаботного вечера не успокаивает.       — И почему никто не ждёт?       Теперь Гавриил смотрит только на неё, в упор, совершенно не заботясь о том, насколько опасными и бестактными могут быть такие вопросы. Вельзевул не остаётся ничего, кроме как допить свой кофе, раздумывая над ответом.       — Я никогда не была дружна со своей семьёй: трое старших и четверо младших братьев и сестёр. Когда я была в средней школе, мы переехали, и новых друзей я не завела. После школы я вернулась в родной город, но… — она запинается, вспоминая свой провал на вступительных экзаменах в университет, череду малооплачиваемых работ и бессонные ночи перед повторным поступлением, многочисленные ссоры, после которых в её жизни никого не осталось… — Пришлось уехать. Сюда. Родители умерли пятнадцать лет назад, и с тех пор я с родственниками не общалась.       Вельзевул почти по инерции берёт в руки кружку, чтобы утопить в ней крупицы лжи в её спутанном рассказе, но та оказывается пуста. Она поджимает губы и возвращает взгляд на Гавриила. Он хмур, а значит, скрывает свои настоящие эмоции. Вельзевул внутренне пожимает плечами: это всё не должно её задевать, но задевает, самым непонятным образом.       — Значит, если я приглашу тебя на ужин, ты откажешься? — серьёзно спрашивает Гавриил, окончательно выбивая почву из-под ног. Вельзевул выгибает бровь, стараясь ничем не выдать своей растерянности. — Прости мне мои убеждения, но я действительно считаю, что никто не должен праздновать Рождество в одиночку. Если тебя успокоит, моя семья хоть и несколько шумна, но на столе не бывает никакого алкоголя. Бабуля говорит, что Рождество — это трезвый праздник.       Теперь улыбается Вельзевул, впрочем быстро превращая свою улыбку в усмешку. На сердце теплеет от мягкого тона Гавриила и этих забавных уточнений, но она не думает, что принять приглашение — хорошая идея.       — Извини, — она качает головой. — Я не могу пойти.       — Именно «не могу»?       — Не хочу, — исправляется, и голос её звучит слишком тихо, точно она говорит некую тайну. На самом деле, это не тайна, Гавриил должен знать, но это не значит, что правда его не расстраивает.       Он понимающе кивает, и его улыбка становится грустной.       — Совсем-совсем не хочешь? — смотрит мягко, наклонив голову.       «Если только самую малость» — думает Вельзевул, рассматривая морщинки вокруг глаз Гавриила, его странный взгляд, выдающий… как будто разочарование, словно что-то рушится в его маленьком мире. Странная реакция на отказ от дружеского приглашения, когда у тебя весь мир в друзьях. Впрочем, в этом весь Гавриил. Вельзевул ловит себя на мысли, что хотела бы рассмотреть его мир поближе, узнать получше. Увидеть в нём не только босса, контролирующего всё и вся. И сейчас выпадает чудесный шанс, но только привычки слишком сильны, тянут Вельзевул в пустой дом, дышащий тишиной и покоем.       — Всего лишь один рождественский ужин, — настаивает, но пытается выглядеть так, будто ему уже всё равно. — Я не прошу превращать это в традицию.       Она всё ещё сомневается, хочет найти хоть какую-нибудь причину извне, которая помогла бы принять решение. Удивительно, что именно сейчас Вельзевул не может определиться, мечется, как девчонка.       Она вкладывает последний документ в файл и вставляет тот в папку. Ей кажется, что она шагает в неизвестность.       — Хорошо.       И Гавриил улыбается совершенно особенно, как никогда раньше, и в глазах появляются искорки. Может быть, всё это значит что-то большее, чем Вельзевул позволяет себе увидеть.