Alles aus Liebe

Руки в кровь окунуть, чтобы мир покорить — самый короткий и прекрасный из путей, какой только можно придумать. В бездну спустись, преврати в рубленое мясо каждого, кто посмеет сказать: “остановись”. Такова судьба, которую он избрал. Давно. Когда был еще мальчишкой. Оставалось совсем малое — вперед дорогу пробить и не дать угаснуть огню, что в груди зажегся с первой дракой. Не дать себе упасть на колени в мольбе низменной, почти что жалкой — справиться легко, казалось бы. Казалось. Может тогда, но не сейчас — да и не пощады ради прикоснулся к полу. Она Бездной повелевала — ошейник надела, как на послушного пса, поводок натянула до предела, чтобы раньше времени не спустить гончих на земли Тейвата. Нет у нее дома родного, нет покоя в сердце чужом, один только холод, На язык просится родное “Царица”, но оскорблением сочтет, поймет неправильно — плюется, услышав упоминание Архонтов. Презрительно так, ядовито. Но обмануть может и чужую душу, и собственную. — Госпожа? Улыбается [не]весело, [не]ласково, партию хочется выиграть в этот раз — чтобы гордость сохранить хотя бы перед лицом небес. Но чувствует, почти что предательское — слабеет. Тело не кровоточит, душа на части не раскалывается — понять не может, в чем же причина и почему руку чужую берет столь трепетно, чтобы губами коснуться. Почтение? Одной Царице служит — знает это прекрасно, иных властелинов быть и не может, коль однажды присягу дал искренне. Смирение? Смерть предпочтет уделу слабаков и столь унизительному признанию собственного поражения. И все же тянется ближе, все же не поднимается, чтобы во имя справедливого реванша удар нанести. Тошнит от самого себя, что позволил случиться такому честь Предвестника поставить на кон — глупо, безумно, нечего удивляться, что поплатился, дал обещание — выполни, ошибку совершил — искупи, все по правилам да кодексу чести, “контракт не нарушен” как сказали бы в Ли Юэ, да был ли договор вообще? — Ответь на простые вопросы. Проводит пальцами по щеке, приподнимает за подбородок, чтобы в лицо взглянуть. Страх ли хочет отыскать, пустоту, обожание? Насладиться минутой власти над чужой жизнью и телом? На её лице — скука, которую хочется развеять. В её глазах — любопытство, интерес, заставить бы гореть ярче. Вызвать бы на губах улыбку, ласку в касаниях, даже если придется вынести наказания — не привыкать, только сильнее станет, разве не чудесно? Ловит себя на мысли почти удушающей, непривычной, но теплой [кровью обливается]. Кричать не хочется, произносить тем более. Запечатать на языке, знаком на коже, но клеймом оставить, чтобы помнил — есть новая цель для битв. Все ради любви. К ней. — Задавай, — напомнить бы о себе нужно, усмехается, чтобы прогнать наваждение. Нужно оставаться в здравом рассудке. По возможности. Люмин смотрит внимательно. Заранее пытается найти следы лжи и лукавства, но ближе наклоняется. Не отпускает все еще из рук лицо. Даже лестно. — Вытерпишь ли ты боль ради меня? Сомневается? Не верит в преданность? Обиделся бы и отшутился, будь ситуация чуть иной — если бы уже колени не саднили, если бы уже не заработал множество ран в битвах [с, ради] Люмин. Если бы сквозь Бездну не прошел, пытаясь спасти ту, кого познать не в силах. Но ведь ждет. Когда печатью слов закрепит чувства свои, обнажится в слабостях — кто знает, не станет ли сам Тарталья потом верной гончей на цепи? Но клятвой ведь не считается. Не предаст Царицу, сказав сейчас, что думает. — Да. Новые шрамы ведь только украсят мужчину, не так ли? — Позволишь вырвать душу из своей груди? Теперь сомневается он. Кости свои раздробить, сердце преподнести на блюдце, самолично кинжалом вырезав — сложная ли задача, шутки ради бы совершил не задумываясь; коль жить останется из чувства долга. Чайлд видит, чувствует и понимает прекрасно — властвовать хочет единолично и полностью, раскрыть каждую из потаенных шкатулок с секретами. Как с игрушками развлечется [словно Тевкр], утопит среди звезд, чтобы никто более не увидел и не позарился — и кто теперь морское чудовище? И кто вновь его пробудил? Но жалеть не станет, самого себя на плаху отправляя. Ведь счастлив будет в глубинах космоса. — Позволю. И руки твои помою после, чтоб не пачкалась внутренностями. — Остался последний. Готов? — Он сложнее предыдущих? — Желаешь ли ты мучиться ради сладости моего сердца? Он молчит с полминуты. Только за запястье берет девушку, чтоб чужую ладонь на собственную щеку положить. Тепло. Нежно. Приятно. Не ответ вовсе — просто блажь наглеца, время бы оттянуть для более громкого аккорда. В тюрьму себя отправляет, самоубийственное признание готовит: кто же знал, кто же знал, что устраивая целые шоу в государствах самым главным из них окажется это. В тихом, пустом зале. Рядом с девушкой, потерявшей себя давным [казалось] давно. И Тартальей, — да нет уж, с Аяксом, — что вот-вот готовится и себя пустить в расход. В цепи себя заковывает во тьме, воду превращает в лед, и все ради нее. — Можешь отправить меня в место, что ты называешь “Адом”. Этого достаточно для согласия? Выдыхает. Неизвестно, была ли то проверка или путешественнице просто хотелось лишний раз насладиться спектаклем одного актера — главное другое. Теперь он может спокойно поцеловать Люмин.