Мысли

      — Что будем делать вместо оливье?       — Почему вместо?       — Да в печёнках уже сидит, и потом, если его готовить, то это сразу на роту солдат, — восклицает Вера. Я знаю, что сейчас она прикусит кончик ручки и будет буравить список новогоднего меню взглядом, пока я не отвечу.       А я жарю котлеты на ужин и потому могу думать только о них и о том, чтобы открыть к ним банку горошка. Горошек кладут в оливье. Я оливье вообще не люблю, а вот Вера всегда брала его в столовой, если он был. Что же, не удивительно, что она его видеть больше не может, за полтора года-то. Хотя это будет наш первый совместный Новый год, то есть, с тех пор, как мы стали жить вместе.       — Селёдка под шубой, крабовый, с ананасом?.. — перечисляю, надеясь, что это вызовет у Веры свои ассоциации, потому что меню из моего детства надоело уже мне.       — Можно что-нибудь с грибами, — предполагает, и я выдыхаю.       — Грибы — это хорошо. Как раз пустим в ход те, что собрали.       — Тогда ещё купим шампиньонов — мне Сеня обещал один рецепт скинуть… — она уже строчит названия салатов, — и я не хочу от него отходить, чтобы как с черносливом не получилось.       — Негритянка в постели?       — Если только в твоей, — фыркает и, наверняка морщится. — Можешь положить эту мерзость себе под подушку, но не в мою тарелку.       Я смеюсь, перекладывая последнюю порцию котлет в плошку; часть из них — на тарелки, где уже лежат макароны. Настроение — шутить бородатые шуточки, чтобы позлить Веру, только она мне отвечать будет или сарказмом на грани с грубостью или пошлостями. Последнее меня глубоко нервирует, особенно, когда это звучит из её уст. Странная реакция, когда ты, во-первых, медик, а во-вторых, у половины группы, с которой тесно приходится общаться, добавлять везде сексуальный подтекст как смысл жизни. Чтобы скучно не было.       Ставлю тарелки на стол, пододвигая одну Вере. Потом вспоминаю про вилки, оглядываюсь на стол, проверяя наличие кетчупа с майонезом и горошка. Вкусный ужин.       — Будем делать основное блюдо или обойдёмся салатами и нарезкой?       Вера на еду пока внимания не обращает — по крайней мере не на ту, что стоит перед ней. Я поливаю макароны обоими соусами и перемешиваю. Эту дурную привычку привила мне Вера, и вообще, всему моему здоровому питанию с появлением этой девушки я помахал рукой. Не могу сказать, что жалею об этом.       — Можно запечь курицу или рыбу. Всё равно же раньше четвёртого не встанем, — откусываю от котлеты кусок и заедаю горошком. Вера на меня не смотрит: вычёркивает что-то в списке, пишет заново, обводит.       — А мясо?       Я не отвечаю вслух, и теперь Вера вынуждена поднять глаза, чтобы увидеть мою реакцию. Мяса чего-то не хочется: мотаю головой.       — Значит, курица, — резюмирует, снова черкает. — С картошкой и тереяки, — улыбается.       Это её личное изобретение: запекать птицу целиком в жуткой смеси горчицы, майонеза, аджики, кетчупа, специй и огромного количества тереяки, обложив всё картошкой и морковью. Я абсолютно не против: это очень вкусно.       — Ешь, — говорю, указывая вилкой на её тарелку. — А то остынет.       — Не нуди, погрею ещё раз, — ворчит, но всё же откладывает писанину, впрочем, уже законченную, и опускает ранее прижатую к груди ногу на пол. И почти с дьявольской улыбкой проделывает с макаронами тоже, что и я.       Мы едим молча, иногда переглядываясь, и то и дело перетягиваем каждый к себе банку с горошком.       Первое время — почти год назад — молчание за столом напрягало, и его неловкость можно было пощупать рукой, как мне тогда казалось. Я всё пытался поговорить с Верой: то заводил волынку про институт и учёбу, то про планы на будущее — шутка ли, совместная жизнь, то просто нёс какую-то билеберду, даже и не вспомню уже. Только помню, что краснел как помидор, а Вера напрягалась лишь сильнее и отвечала односложно. Я подумал, что её просто лучше не трогать, и только когда до меня дошло, что молчим мы не от отсутствия тем, а просто потому что, сидеть за одним столом стало легче.       Мы же не были незнакомцами: учились в параллельных классах. Не особо дружили и надоесть друг другу не успели, а потом Вера смоталась в колледж. Встретились уже в институте, точнее, в больнице. Я проходил практику после второго курса, она только-только устроилась медсестрой и собиралась поступать в институт. Никогда я не думал, что мы с ней станем близко общаться. В школе Вера представлялась мне грязным демонёнком; она писала всякие гадости на доске на продлёнке, на совместной физ-ре целилась мячом в лицо — и попадала почему-то всегда в меня, каталась на перилах и всегда игнорировала очереди в столовой. Она и сейчас так делает — игнорирует, ну или берёт из дома, и меня заставляет, крича, что яблоко на обед — всё равно не является здоровым питанием. Ещё и передразнивает, копируя мой голос; совершенно не похоже.       Вера доедает первая, буквально запихав всё и проглотив, почти не жуя, и подрывается, чтобы поставить чайник. Гремит чашками и ситечками, баночкой с заваркой. Потом идёт в холодильник за молоком; она уже не ворчит, что чай с молоком — это извращение; раньше я всегда напоминал ей про пиццу с ананасами. Однажды мы напились и решили попробовать эти продукты, чтобы доказать друг другу, что не такое уж это и дерьмо. Причём, пробовали мы одновременно, долго плевались и матерились, а вот настоящее дерьмо случилось через несколько часов. Я усмехаюсь, вспоминая, как Вера, сидя с зелёным лицом перед унитазом, брала с меня клятву, что никто об этом не узнает.       Я убираю пустую тарелку, закидываю соуса в холодильник, а опустевшую баночку горошка — в мусорку. Чайник вскипает, Вера доделывает чай, а я достаю шоколадное печенье.       Сейчас делить вместе квартиру совсем легко, и особенно это заметно именно на кухне: вечером, когда мы бываем жутко уставшими, и утром, когда оба толкаемся, чтобы разогреть завтрак или — что совсем ужасно — приготовить его в условиях тотальной нехватки времени. Всегда. В очевидных правилах: не оставлять на бортиках ванны мыло и шампуни, не курить на балконе, когда сушится бельё, — мне, Вера терпеть табак не может; не приводить левых людей, когда все дома — так и не пригодилось; опускать крышку унитаза, не шариться в комнатах друг у друга, а также порядка очерёдности по уборке, сводящийся к «кто первый заметил, тот и убирает», а в случае с посудой — «кто последний поел», и общего бюджета на химию, продукты и коммуналку, мы не упомянули незаметные на первый взгляд мелочи: кто во сколько ложится и во сколько встаёт, сколько зависает в душе и что ест. Потребовалось пару месяцев, чтобы мы притёрлись друг к другу: я научился передвигаться бесшумно, собираясь на пробежку, в определённые дни Вера вставала раньше, чтобы подольше побыть в ванной. И это только то, что в голову сейчас пришло.       Никогда раньше я не задумывался, как сложно жить вместе. Точнее, о том, как именно получается у людей не убивать друг друга, да ещё и с форой в виде влюблённости. Впрочем, не такая уж и большая фора: мои родители вечно ругались. Так что, предлагая Вере снимать квартиру на двоих, я плохо понимал, на что подписывался, хоть в детстве и делил комнату сестрой. Вере же, кажется, было всё равно, будто её и не волновало то, что придётся жить с мало — за четыре года абсолютной изоляции и с багажом общения через третьи уши действительно малознакомым парнем. Теперь это похоже на маленький сказочный остров в пучине суеты и безумия: сидеть вместе на кухне чуть ли не в пижамах и пить чай, обсуждая закупки к Новому году.       Тридцать первое — вторник, поэтому всю готовку и украшение мы оставляем на выходные и понедельник, как и часть покупок. Кое-что Вера хочет купить раньше, чтобы не вылететь в копеечку и в основном это касается самих украшений. И ёлки. Когда я спрашиваю про размер, она смеётся и говорит, чтобы можно было надеть звезду на макушку, но после вопроса о цвете она смотрит на меня, как на дебила.       Долго смотрит, и я уже хочу сказать, что чёрт с ним, на месте разберёмся, но тут лицо Веры принимает жуткое выражение, словно она раздумывает, как сильнее меня покалечить.       — Подожди, — чуть ли не шипит, — ты хочешь купить искусственную ёлку?       — А ты думала о живой? — возмущаюсь следом, и у меня глаза на лоб лезут, стоит мне представить, сколько возни будет с этим деревом! — Это же сначала найти хорошую, потом домой затащить — потом вытащить! А ещё иголки!       Я откидываюсь на стенку, ударяясь затылком и прикрывая глаза. Даже стону, слегка, почти искренне. Ведь таскать эту колючку мне. Я уже знаю, по долгому молчанию Веры и её пронизывающему взгляду, который я кожей чувствую, знаю, что мы купим живую ель.       — Что за Новый год без живой ели? Без запаха? — всё же говорит она с вызовом в голосе. — Хотя кому я говорю, тебе табак весь нюх отбил, — морщится.       Я улыбаюсь, открывая глаза. Её упрёки моей вредной привычки меня больше забавляют, если не умиляют, чем раздражают. Но я не смеюсь над Верой, и пытаюсь бросить. Почему бы и нет, подумал я однажды после её нотаций.       Грудь сейчас наполняется чем-то тёплым, щекочущим. А Вера смотрит на меня, как сытая кошка. И я улыбаюсь шире.       — Надеюсь, ты знаешь адреса ближайших ёлочных базаров?       — Конечно, — тянет, гримасничая. Счёт снова в её пользу, но я чувствую себя удовлетворённым.       Выкроив время в подготовке к сессии, за елью, точнее, сосной — потому что она красивее, пахнет лучше и иглы удобнее собирать — мы едем в эту субботу. И вот тут я впервые пожалел, что отказался от старенькой отцовской «Шкоды», которую можно было немного подлатать и спокойно ездить ещё пару лет. Я стараюсь думать, что это была не ущемлённая гордость — я сказал, что на машину хочу заработать сам — а прагматичность, ведь до института мне добираться не далеко, а ремонт и последующее содержание машины обойдутся дороже, чем проезд в метро по «Тройке». Но от перспективы тащиться по этому метро с почти что двухметровым деревом меня спасает друг Арсения, который прагматиком не был и прекрасно оттюнинговал «Опель» две тысячи седьмого года. Зато он верит, что в эту машину, помимо четырёх человек, поместится две сосны.       Вера ему не верит, и пока она, посмеиваясь, представляет себе, как трое парней будут запихивать деревья в машину, я наблюдаю на Арсением и Антоном. И я убеждаю себя, что делаю это не потому, что вся группа, если не поток, считает их геями.       Конечно, они таковыми не являются, просто лучшие друзья буквально с пелёнок, и дружат они столь тесно и обособленно от остальных, что к концу первого курса поползли слухи, и они лишь увеличились, когда Арсений подробно ответил на провокационный вопрос о гигиене в сексе. Будто бы на практике изучил, хотя с него станется: любопытный до невозможности! А у меня тогда лицо, наверное, выражало куда больше, чем я испытывал, потому что Вера провела со мной трёхчасовую беседу о современном обществе и гомофобии. И всё равно, что мы в России. Я честно ей тогда сказал, что не гомофоб, просто не люблю об этом говорить — о сексе, и разнополом, кстати, тоже — уточнил. Вера ответила, что говорить об этом бывает так же приятно, как и заниматься. Я не стал возражать.       Ни о чём важном мы до базара не разговариваем: обсуждаем то предстоящие зачёты, пугая Веру акушерством, фармой и патанатом. Она ворчит и хвастается тем, что ей учиться в два раза проще — как минимум половину она уже знает и ещё четверть усвоила из разговоров в сестринской и операционной, где ассистировала. Из-за её рассказов я периодически жалею, что остался до одиннадцатого, с другой стороны: смог бы я готовиться к ЕГЭ и учиться в колледже? Думаю, что смог бы, невероятно тяжело, но в конце бы концов — смог, как Вера. Она вызывает у меня уважение, наверное, больше, чем кто либо из моих знакомых. А их у меня много.       Вера едва достаёт мне до плеча, выглядит, как мальчишка — особенно теперь, когда за её внешностью перестали следить родители, искренне желавшие, чтобы единственная дочка работала где угодно, кроме морга. Вера шутила, что если бы не мед, то подалась бы в органы или в политики: она чертовски здорово умеет руководить людьми. Знакомства, правда, заводит плохо, но прекрасно видит, кто на что способен и может умело манипулировать. Собственно, именно так она и познакомилась с Антоном: он курировал её подготовку к конференции, а она начала им командовать; удивительно, что слушался.       Даже сейчас, на базаре, тучный кавказец, раза в два больше её, таскается за ней хвостиком, не очень уверенно нахваливая сосны и охая, что ни одна Вере не нравится. Арсений пытается найти компромисс, за что получает упрекающе-возмущённые взгляды, Антон тихо ржёт, бросая фразочки, вроде «Я вас не знаю, ребят», и разве что на камеру не снимает. А я только улыбаюсь, качая головой, и когда замечаю, что последний адекватный продавец на базаре начинает медленно закипать, успокаивающе тяну:       — Вер! Хватит мучить людей.       Она смотрит на меня очень сердито. Мучить людей — её хобби. Будь она немного добросердечнее, могла бы податься в психиатры или психотерапевты.       Но Вера вздыхает, бурчит что-то под нос и указывает на две сосны, образцово-показательные. Арсений и кавказец синхронно улыбаются.       План Антона едва не рушится, зато Вера в полном восторге: запихивать деревья нам помогает даже продавец. Наверное, он очень хочет, чтобы мы поскорее уехали отсюда. И мы уезжаем, на его и моё счастье. Я не люблю метро, вот совсем: слишком много людей, которые так и норовят пихнуть или прижаться посильнее. Вера называет это «общественная ебля» и говорит, что в Аду определённо есть такая пытка.       Из-за сосен на заднем сидении почти не остаётся места, и Вере приходится сесть ко мне на колени. Сидеть прямо у неё не получается, поэтому она облокачивается на мою грудь, а я, будто бы в отместку, обнимаю её, сцепляя руки у неё на животе. Я не вижу ничего странного, хотя на душе становится как-то особенно умиротворённо. Сама Вера продолжает посмеиваться над Антоном, успевшим получить занозу.       — Не забывай, что за рулём я и машина моя, — выпендривается. И грозится в шутку: — Будешь говорить со мной таким образом, до дома пойдёшь пешком.       — Ой-ой-ой, а силёнок-то хватит поднять меня?       Антон насупливается: разговоры о его худощавости и «немужественности» его порядком достали.       — А её ещё держит Гавриил, — напоминает Арсений своим мягким голосом. — Ты точно не сможешь поднять Веру и вытащить её из машины.       — Ага, держит, как невесту, — Антон быстро оглядывается на нас с Верой. — Смотри, чтобы не сбежала!       Я чувствую, что краснею, но совершенно не понимаю, почему, и это раздражает. За всё время мы оба уже натерпелись всяких шуточек и предположений о том, что мы встречаемся, даже от наших родителей, и пора бы мне к этому привыкнуть. Только внутри всё равно всё вверх тормашками переворачивается, сердце бьётся слишком громко: кажется, Вера его слышит. Зато я точно слышу, как у неё перехватывает дыхание.       — А ведь и правда, ребята, вы точно не встречаетесь? — теперь поворачивается Арсений и, в отличии от следящего за дорогой Антона, он может долго рассматривать нас. Странное зрелище: мы в зимних куртках, как два нахохлившихся пингвина, Вера сидит на мне, а ещё смущение на лицах… — Даже не думали об этом?       — …нет, что за идиотские мысли…       — …надоело уже это слушать…       — …если мы живём вместе…       — …это не значит, что мы должны встречаться…       — …на кой чёрт вообще эти отношения…       Бубним в один голос и, понимая, как это выглядит, затыкаемся. Вера прячет голову в плечи, чуть съезжая: спать, что ли, хочет? Я смотрю в окно, стараясь ни о чём не думать: только ловлю взглядом проезжающие рядом машины и прислушиваюсь к разговору Арсения и Антона. Второй, явно назло, всё ещё говорит о том, какой чудесной мы могли быть парой, пока Арсений его не прерывает, замечая, что нам это, должно быть, неприятно слушать.       Отчасти он прав. С другой стороны, если размышлять о моей будущей жизни — кроме Веры я не вижу рядом с собой ни одну женщину… то есть… Я стараюсь представить, что будет, когда я закончу учёбу, и всё вполне очевидно, если не вдаваться в подробности: карьера хирурга, я, рассчитываю, успешная, семья. Я хочу семью, несмотря на возможную участь женатого на работе. Я уверен, что смогу находить для них время: для моей пока ещё воображаемой жены и таких же детей, только лиц я не вижу, не могу предположить, какими будут характеры. Не могу почувствовать, как сильно я буду их любить.       Мне всегда плохо удавалось мечтать.       Когда мы приезжаем домой и в моих руках вместо Веры оказывается сосна, я чувствую некое разочарование. Мне холодно и почему-то думается, что мы с Верой вот так вот больше не обнимемся, и от этой мысли странно щемит сердце.

***

      После этой поездки всё идёт через одно место. Вера бы выразилась куда красочнее и точнее, и за последние полторы недели мне начинает её не хватать. Она совсем рядом, в соседней комнате или этажом ниже, но как будто слишком далеко. Я списываю всё на сессию: каждый день или у неё, или у меня зачёт, в подготовке мы даже не успеваем нарядить сосну — она так и стоит голая в коридоре; почти не разговариваем, перебрасываемся только дежурными фразами. Зачёт-зачёт; пять-четыре, автомат; просил пересдать в понедельник. Вера уносит еду в свою комнату, и это начинает настораживать. Я тоже частенько уношу тарелку в комнату, чтобы не отрываться от занятий, или приношу на кухню учебники, хоть и стараюсь разделять учёбу и приёмы пищи, но от вериных методичных движений и скупых эмоций веет чем-то большим, чем простая усталость. И мне так тяжело понять, чем именно.       Я думаю о ней больше, чем о сессии, только чудом пока ничего не заваливаю. Фарму я готовлю по вериным конспектам, оставшимся со второго курса колледжа — в этом плане нам повезло, потому что её конспекты по анатомии помогают ей самой мало, поэтому она берёт мои. Первое правило меда: ничего не выкидывать. Пригодится, всегда пригодится — но лишь бы не на работе, иначе горе и позор тому врачу! Мы часто шутили об этом на парах, сейчас же мне совсем не до смеха. С пугающим спокойствием я понимаю, что люблю Веру, что все эти чувства, которые я испытывал к ней, и есть любовь.       Я никогда не чувствовал ничего подобного, никогда не тяготел к просмотру мелодрам или чтению любовных романов, потому относился к тому типу людей, которые не понимают, как эта любовь должна выглядеть. Вопрос, как понять, что оно то самое, который задают все без исключения лет до восемнадцати, был для меня актуален, но лишь на половину: к романтическим отношениям я тоже не стремился. И психолог из меня был не важный, хотя я легко заводил новые знакомства. Правда, только знакомых, близких друзей у меня никогда и не было: только сестра, с которой я так редко общаюсь, только книги и только Вера.       Вспоминаю материал с психологии: о возникновении привязанностей, специальную лекцию, приуроченную ко дню Святого Валентина, — о влюблённости. Получается плохо и лезу в «Гугл». И всё же, мало что полезного, как, впрочем, всегда, когда ответ необходим точный и быстро.       Я доверяю Вере, уважаю её, мне нравится её ум и манера держать себя, нравятся ещё шуточки и то, как с откровенной пошлости она переходит на тонкую иронию, нравится её стиль, то, как она пользуется своей свободой; мне нравится наблюдать за ней, за её маленькими привычными жестами, нравится предугадывать её действия — и несмотря на её в достаточном количестве безумие, это делать уже совсем не сложно. У Веры безумно красивые глаза, и вся она — олицетворение чего-то странно прекрасного; горького, жестокого и почти ужасного, но прекрасного во всём этом.       Мысль о том, что я не думал, что влюблён в Веру, только из-за того, что не тяготел к ней физически, кажется почти абсурдной. Но это так. И теперь я только и думаю о том, чтобы обнять ей и поцеловать в эти вечно искусанные от нервов губы… Дурная привычка…       И в тар-тарары всё катится именно из-за этого желания, ведь Вера-то считает меня другом. Она не из тех, кто стал бы замалчивать, она говорит в лоб, точно бьёт наотмашь. Больно, зато доходчиво. Или же, она не увидела ничего с моей стороны, чтобы позволило бы ей надеется на взаимность, и потому она решила ничего не предпринимать? Это тоже очень на неё похоже: не долбиться в каменную стену. Какой бы упёртой Вера не была, а напрасно тратить силы, нервы и, тем более, чувства она не станет.       И теперь, с одной стороны, всё выглядит совсем простым: подойти и скажи ей, Гавриил! Это будет хорошим началом. А с другой: вдруг, я всё же это надумал? И тоже: подойди и спроси, это не сложно, но страх ошибки всегда был сильнее меня. Поэтому я лишь зарываюсь в конспекты лекций и учебники, с грехом пополам вытягиваю на «отлично» диф. зачёты и ничего не заваливаю.       В субботу двадцать восьмого мы, наконец-то, добираемся до украшений. Я вешаю гирлянды на карнизы, Вера обвивает мишурой всё, что только видит; лепим наклейки на окна, сосну оставляем на самый конец. Постоянно спорим, вешая игрушки, и едва на заваливаем дерево. Смеёмся, громко и легко, и я забываю на некоторые мгновения о своих тревогах. Начинаю засыпать с рассеянной, но счастливой улыбкой на губах.       В воскресенье — уборка, а к вечеру собираемся в кафе с теми ребятами с потока, кто тридцать первое будет отмечать с семьёй. Вера идёт со мной, потому что её группа ничего такого не устраивала, а оставаться одной дома не хочет; и я тоже не хочу идти без неё. В кафе ожидаемо встречаем Антона с Арсением. Конечно, перво-наперво все разговоры идут о зачётах, точно в институте не наговорились. Вера слушает внимательно, запоминая на будущее; её спрашивают, не изменились ли подходы преподов к сдаче. Вспоминают треклятую височную кость и круги кровообращения, которые с восьмого класса школы никто запомнить не может. Это смешно. И всем смешно, пока Саня — именно, что Саня — не заводит разговор о том, почему мы все тут. То есть, это уже даже не касается Антона с Арсением: все давно привыкли, что они празднуют вдвоём, по старой детской традиции. Саня спрашивает меня и Веру, спрашивает прямо, криво улыбаясь и настолько широко, что в его брекетах можно разглядеть кусочки еды.       И я не могу ему ответить, потому что Антон снова шутит про наши несуществующие отношения, сравнивает эти посиделки со встречей одноклассников, когда некоторые приходят с жёнами, чтобы похвастаться. Я не могу ответить, потому что Новый год я хотел отпраздновать исключительно с Верой, только с ней. На самом деле, это было обоюдное желание, потому что я не помню, кто первый предложил праздновать вдвоём.       И уж не в коем разе я не стал бы Верой хвастаться. Я ею горжусь.       Мы уходим, по мнению того же Сани, слишком рано. Отговариваюсь тем, что хочу успеть на метро, хотя на самом деле замечаю, как Вера начинает скучать и раздражаться. Это меня удивляет, но не больше, чем её излишняя замкнутость в последние дни. Впрочем, стоит нам остаться наедине, Веру оставляют все эмоции, кроме усталости. И она доверчиво прижимается ко мне в метро, облокачивается и проваливается в неглубокий сон. Я приобнимаю её за плечо, следя за тем, чтобы она не скатилась на пол и не нырнула носом вперёд. И это всё мне кажется правильным. Даже то, что в мыслях я так часто использую это удивительное по ощущениям «мы».       И в понедельник мы всё ещё отходим от зачётов и вчерашнего. Я в сотый раз убеждаюсь, что нет, шумные компании — не моё. Я могу спокойно себя чувствовать перед большой аудиторией, могу спокойно вести себя в огромной толпе, могу за день встретиться с сотней людей, но потом мне нужен отдых. Перезагрузка. А Вере и подавно. Она говорит, что все давят на её мозг, тыкают в него своими словами. Это она называет «психологически общественной еблёй».       Вечером ещё раз сверяемся со списком, и во вторник с утра, пока Вера шинкует грибы и овощи, я иду в магазин за оставшимися продуктами. Заодно покупаю пачку сигарет. Старая ещё не закончилась, но если дела и дальше так будут идти, то станет совсем плохо. Спрятавшись под козырьком подъезда, выкуриваю сигарету, размышляя о том, как резко всё перестало быть простым. Больше всего поражала — и бесила — именно внезапность осознания: точно обухом по голове! Всегда думал — если думал, а думал я об этом не часто — что никогда не стану жертвой этой дурацкой стремительной влюблённости, когда просыпаешься с утра и понимаешь, что один человек тебе вдруг стал дороже всех остальных. Идиотизм.       Но я же всегда знал, что Вера мне дороже всех. Тогда чего я сейчас мучаюсь?       Наверное потому, что понятия «самый дорогой человек» и «самый дорогой любимый человек» всё-таки немного разные. Самую чуточку.       Тушу бычок о стенку мусорного контейнера и кидаю его туда внутрь, и иду домой, шурша пакетом. Почему-то думается, что если бы Вера курила, она бы обязательно курила сигареты без фильтра и скуривала их до обожжённых пальцев. Они и так у неё все сгрызены, что ногти, что губы, а те и обветрены ещё.       Уже на лестничной площадке я чувствую тяжёлый запах жаренных грибов. Улыбаюсь. Вера ворчит, почему я так долго, и, не давая мне раздеться, забирает пакет: там сливки, сыр, яблоки и грецкие орехи, которые мы забыли купить, и ещё что-то.       — Ты опять курил, — упрекает. Я вешаю куртку на вешалку, потому её осуждающего взгляда не вижу. — Ты обещал бросить.       — Я и бросаю, — отмахиваюсь. Снимаю ботинки. — Я не могу просто взять и перестать.       — Тогда иди и чисть зубы.       И она уходит на кухню. А я в ванную. Я не вздыхаю и не закатываю глаза: я Веру прекрасно понимаю. У меня отец тоже курил, много и постоянно, и вся его одежда пропитывалась этим запахом. В детстве меня постоянно тошнило от этого, особенно, когда засиживался допоздна с книгой и утром вставал совершенно никакой. Потом как-то привык, сам начал и всё перестало быть таким противным.       — Я вот только одного не понимаю, — громко начинаю, заходя на кухню и присоединяясь к готовке. Вера суёт мне плошку с не чищенной картошкой. — Ты периодически выпиваешь, физической активности — ноль, режима не соблюдаешь никакого, про питание я вообще молчу, а ко мне лезешь с сигаретами.       — Я как раз с сигаретами никуда не лезу, — усмехается. — Но поверь, вид лёгких курильщика со стажем заставляет задуматься.       — Как и печень человека с твоим образом жизни, — парирую, но в ответ получаю уничижительный взгляд исподлобья.       Если бы Вера курила, я бы тоже заставлял её бросить.       — Найди себе нормальную «вредную» привычку.       — Я не собираюсь есть сам себя.       — А я и не прошу. Невротик, — добавляет тише, думая, что я не услышу из-за шума воды и шкварчания зажарки.       — Сама такая, — смеюсь.       К шести часам кухня блестит, а на плите и подоконнике остывает еда. И шарлотка. А у меня на сердце спокойно: всё правильно. Гармонично.       Вера, правда, засыпает прямо за столом, едва не опрокинув на себя чашку. Я качаю головой и подхватываю её на руки, чтобы отнести в кровать. Пусть поспит нормально, раз всю ночь собирается отжигать.       — Я трезвая, я сама дойду, — бубнит, пытаясь вырваться, и я стараюсь не засмеяться, вспоминая, как будил её в институт после её дня рождения. Отнёс тогда в душ и включил воду.       — Трезвая, трезвая, — убаюкиваю. — Спи.       Она ещё что-то недовольно мычит, но утыкается лбом мне в грудь. Так доверчиво. И сейчас, спящая, в моих руках, она кажется слишком хрупкой, слишком маленькой. Во сне все люди беззащитны, а Вера особенно, без всех этих отращенных колючек и ехидства с тонной сарказма пополам… Укладываю её, накрывая пледом. И остаюсь, усаживаюсь у изголовья её кровати, рассматриваю её лицо. Кажется, это попадает под определения «неприлично» и «нарушение личного пространства». Прямо сейчас мне без разницы, просто любуюсь, сдерживая желание коснуться и втягивая носом аромат её шампуня. В груди теплеет большое, необъятное чувство, и мне хочется отрастить себе крылья, чтобы укрыть ими Веру. Так странно.       Удивительно, что отношения с Верой всегда были чем-то особенным, больше чем просто дружба, легче, чем любовь, но только сейчас я стал это осознавать настолько чётко. Хочется рассказать об этом Вере, она должна меня понять. Мы хорошо знаем друг друга.       Когда затекает спина, я поднимаюсь и иду к себе: за подарком для Веры. Его я купил ещё до всей этой праздничной суматохи и хотел сделать сюрприз. В прошлые года мы не обменивались ничем серьёзным, но пустив Веру в свою жизнь и буквально, и метафорически, я решил, что нужно соблюсти приличия. И потом, она так обрадуется. Я несу цветастый пакет с нахохлившимися снегирями в коридор и ставлю его под сосну так, чтобы было заметно.       Потом возвращаюсь на кухню: место обитание телевизора, и нахожу любимый «Служебный роман». Самое начало. Фильм я засмотрел до дыр, но всё равно смотрю с открытым ртом, точно в первый раз.       И вот уже Верочка вдохновенно учит Калугину своей знаменитой походке «от бедра», а я со смехом представляю, как если бы нашёлся кто-то, кто попытался бы научить такой походке мою Веру. И макияжу… Вкус вот у Веры всегда был, специфичный, но был.       Я не замечаю, как она выходит из спальни и топчется в коридоре, но слышу её окрик:       — Гавриил!       Внутри всё поднимается: наверное, заметила подарок, только не пойму, что вводит её в такое замешательство. Она непонимающе пялится на пакет под сосной, что-то держа в руке. Тоже пакет, с дедом Морозом.       — Это что? — переводит взгляд на меня, чуть нахмурившись.       Я усмехаюсь, наклоняюсь за подарком и протягиваю его ей:       — Посмотри сама.       Она смотрит недоверчиво, точно ждёт от меня какого-то подвоха. Запоздало понимаю, что это спросонья она включиться в происходящее не может, и всё ей кажется таким причудливо-непонятным. Она отдаёт мне свой пакет, точнее, получается, мой, и взглядом показывает: загляни.       Сначала я вижу только кучу чего-то вязанного, фиолетово-серого, невероятно мягкого на ощупь. Но увидеть, что лежит под ним, я не успеваю: Вера прерывисто вздыхает, сдерживая писк. Я поднимаю на неё взгляд и ловлю дикий восторг в её глазах. Понравилось.       — Это она, да? — шепчет, едва разлепляя губы. — Она самая?       Я улыбаюсь.       — Ага, — и поспешно добавляю, пока Вера вскрывает тонкую плёнку, чтобы добраться до книги. — Только она на английском — это единственное, что я нашёл.       — Чёрт, это восхитительно!       Она сжимает заветный томик «Ночного дозора» Сары Уотерс в руках и вся искрится счастьем. А потом порывисто обнимает меня и, кажется, целует куда-то в ключицу — куда дотянулась, не заставляя меня наклоняться. Я замираю и весь напрягаюсь от внезапности её порыва. Осознание разницы в росте неожиданно кружит мне голову и, похоже, Вера тоже чувствует что-то неладное, потому что отстраняется так же резко, как и прильнула, улыбается нервно, пытаясь скрыть неловкость.       — Где же ты достал?       — Попросил Марину купить: в Англии «Ночной дозор» пользуется большим спросом, чем у нас. Там ещё носки с Гринчем.       — Я увидела. Спасибо, — говорит тихо, щурясь от счастья, и добавляет уже громче: — А ты посмотрел?       Я бормочу что-то среднее между «сейчас», «ещё нет» и «немного», возвращаясь к содержимому пакета. Ткань оказывается огромным вязанным шарфом с неровным геометрическим орнаментом. На нём нет бирок, и я всё-таки замечаю старательно спрятанные узелки, когда одна нить сменяла другую       — Ты сама его связала?       Вера смеётся с моего удивления и кивает. А удивляться тут нечему: как-то раз, в пылу разговора, я слышал её обещание, связать мне самый клёвый шарф.       — Дальше смотри.       Дальше я достаю большую книгу, и не сразу понимаю, что это такое: половина на обложке написана на французском. Спустя секунду до меня доходит, что это самоучитель.       — Господи, я готов расцеловать тебя, Вер! — восклицаю быстрее, чем успеваю унять восторг.       — Правда, что ли?       Она склоняет голову. Смотрит слишком серьёзно для её обыкновенной шутки. Я сглатываю, чувствуя, как сильнее стало биться сердце.       — Ты чего застыл? — Вера дёргает уголком губ в попытке улыбнуться и снять внезапное напряжение. Я смотрю на её губы, сухие и искусанные. Она инстинктивно облизывается.       — Правда, — выдыхаю и набираю в грудь по-больше воздуха. — Я хочу тебя поцеловать. Не очень давно, но последние две недели точно как.       — И почему же?       Мой рот как будто слипается, точно в него залили цемент. Зачем Вера спрашивает, если и так всё знает? Она не может не знать!       — Потому что я люблю тебя, — снова на выдохе. Хочется спрятать взгляд, господи-боже, почему слова даются с таким трудом? И в голове гудит, как двигатель самолёта.       — Правда?       Её голос звучит слишком тихо.       — Издеваешься? — почти шиплю. Но внутренности постепенно разворачиваются из своего тугого узла: ничего страшного не происходит, и небо на землю не падает. И Вера не говорит ничего такого, что… А что она вообще могла сказать?       — Нет, я не… Просто мне неловко.       — Почему? — выпаливаю обеспокоенно прежде, чем успеваю подумать.       Но Вера только улыбается шире, смеётся коротко, а не закатывает глаза, как делала раньше.       — Не думала, что буду на самом деле делать, если мои чувства окажутся взаимными, — её слова ещё несколько долгих секунд звенят у меня в ушах, не доходя до мозга, и она говорит прямо: — Да, я тоже тебя люблю.       Вера со вздохом качает головой, откладывает книгу на полку, а потом подходит слишком близко и встаёт на мысочки, кладёт ладони мне на шею, притягивая к себе и целуя. А я всё стою как истукан и могу думать только о том, какие у неё горячие губы и чуть шероховатые, из-за маленьких трещин и покусанной кожи.       — Хоть бы обнял для приличия, — шепчет наигранно недовольно, и я спотыкаюсь о собственные мысли. Обнимаю крепко, что даже дыхание перехватывает, прижимаюсь к её губам, а в скрещенных за её спиной руках так и остаются болтаться — пакет с шарфом в одной и самоучитель по французскому в другой.       И в голове почему-то витает странная мысль о том, что поцелуи могут стать новой привычкой. И не такой уж дурной.