Я убегу

Антон пялится в потолок, натянув одеяло до самого подбородка. Оно, воздушное и теплое, обычно спасающее от холода в квартире, сейчас никак не помогает. Не помогает потому что проблема далеко не физическая – что-то погасло внутри него самого. Рядом лежит Арс, и, по тишине, возникшей между ними после совершенно невнятного секса, кажется думает о том же, о чем и он. А ведь обычно они без умолку трещали: Попов мог спокойно на протяжении получаса рассказывать ему о созвездии Большой Медведицы, вырисовывая пальцем ее форму на его спине. Антон всегда внимательно его слушал. Боролся со слипавшимися от пресыщения физической близостью глазами, подавлял зевоту, лишь бы успеть услышать, как можно больше того, что выдавало расслабленное сознание Арсения. В эти моменты, казалось единственные в их жизни, он по-настоящему открывался ему: о чем-то мечтательно рассуждал, делился неизвестными никому о нем фактами, иногда задумывался о будущем. Тело Антона будто было для него чем-то гипнотическим, и сам блондин в эти моменты старался вообще не двигаться – лишь бы не спугнуть любимого человека, дать ему побыть вне своей ракушки лишние несколько минут. Сейчас же не было ничего. Нет, Арсений вроде как попытался его поцеловать, но поцелуи без любви – как курить не в затяг. Совершенно ни о чем. Шаст громко вздыхает, и выбираясь из-под одеяла плетется на балкон – там его уже заждалась очередная пачка сигарет. Одеваться ему лень, поэтому он просто хватает с дивана плед, и, укутавшись в него насколько это возможно в силу его роста, выходит наружу. Дверь полностью не прикрывает, надеясь, что Попов заметит и расценит это как сигнал к действию. Но тот лишь провожает его пустым взглядом и снова обращается к серому потолку над собой. Антон почему-то думал, что скорее рухнет этот дом, город, да, черт возьми мир, чем он увидит в обращенных в его сторону глазах холод. Ему казалось, что у них так никогда не будет. Он уже без него как без кожи – погибнет при первом же контакте с окружающим миром. Видимо, он сильно идеализировал их отношения. Когда он делает последнюю затяжку, и, кидая окурок в стоящую на полу банку, возвращается в комнату, Арс уже ходит по ней одетый из стороны в сторону. Мечется, как загнанный в ловушку зверь, бросая нервный взгляд с одного предмета на другой. В этот момент Шаст понимает, что все: он решил с ним порвать. Ему не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к этому логическому умозаключению. И не надо быть гением, чтобы понять, что пытаться переубедить Попова бессмысленно. Поэтому он продолжает стоять в пледе у балконной двери и наблюдать. Через минуту происходит то самое: Арс что-то бормочет о неправильности происходящего, о том, как постоянно ломает чужие жизни своими привязанностями, о том, что этот конченный год в конец его вымотал. С этим фактом Антон мысленно соглашается: они все устали. Постоянные запреты, отмененные съемки, несостоявшиеся гастроли и редкие встречи – одна проверка на прочность за другой. Потом раздается череда извинений, просьба остаться друзьями и брошенные на прикроватную тумбочку ключи – брюнет даже не дает время для ответа на его тираду, и просто уходит. Антон не понимает, что на того нашло, и в какой такой момент, по его словам, все пошло под откос. Он вообще не до конца верит в происходящее, и думает, что через минуту входная дверь откроется и Попов с широкой улыбкой зайдет обратно. Но этого не происходит ни через час, ни через день, ни через неделю. Впервые они пересекаются, когда Сережа предлагает им всем посидеть в ресторане. Они улыбаются, смеются, но всячески избегают зрительного контакта друг с другом. Антон потому что боится выдать свои чувства, а Арс… Кто его разберет. Антону бы поймать коллегу одного, припечатать к стене, да растрясти хорошенько его мозги. А еще поцеловать так, чтобы у того всю дурость из головы вышибло. Но где-то на подсознательном уровне он понимает, что сейчас не время. Что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, а он только выставит себя влюбленным кретином. Хотя он таким и был. Они продолжают изображать былое дружелюбие, но с каждым часом Дима косится в их сторону все чаще и чаще. За их столом между двумя разлад – и они с Серегой здесь ни при чем. Шастун ускользает от разговора с другом также, как и из самого ресторана – оправдывается усталостью, и на всех порах мчит к тачке. Вскоре он уже в квартире – падает без сил на кровать. Под ним холодные простыни, и в голове тут же всплывает все то, что они проделывали на них с Арсом. Как ему постоянно приходилось потом поправлять постельное, потому что оно оказывалось скинутым каким-то образом на пол. Даже в первый раз, когда неловкости и стеснения между ними было больше, чем желания. Виски действительно сковывает острой болью, но Антон, вместо того чтобы встать и направиться на поиски аптечки, продолжает лежать. Воспоминания ранили сейчас его как нож, и в какой-то мере отвлекали от боли физической. А, может, было наоборот. Он уже во всем этом сам запутался. Арсений бежал от чего-то или от кого-то, а Шастун, будто стоял в оцепенении и смотрел. Ему самому было тошно от своей беспомощности, но он ничего не мог поделать. Не знал вообще стоит ли. Процесс его самобичевания прервал звонок в дверь…