Очки

Едва они оказываются в номере, Антону сносит крышу. Он разворачивает Арсения, не дав даже разуться, вжимает во входную дверь, закрывая ее с громким хлопком. Антон все ещё ледяной с мороза, а Арсений такой горячий… во всех смыслах. В прихожей тесно и темно. Под ногами мешаются ботинки, знать бы, чьи. Одежда ощущается такой лишней, что появляется желание порвать ее на кусочки. — Тох, ну ты… Хах, ладно-ладно. Арсений в своем гигантском ядовито зелёном пуховике и в оранжевых очках. В этих кошмарных очках, которые Антона просто вымораживают. А ещё без шапки. Без шапки он, а отмороженным себя чувствует Антон. Причем наглухо, ведь не смотря на громоздкую одежду, на холод, ещё не отпустивший с улицы, ему так жарко, что он спешит и спешит, боясь не успеть. Чего не успеть, он ещё не придумал. И его бесит, как прямо в губы ему тихо смеется Арсений, пробираясь своими неправильно тёплыми пальцами под несколько слоев одежды. Он касается поясницы, ведёт вверх по хребту, усмехается и цапает Антона за нижнюю губу зубами, оттягивая немного в сторону. Вроде бы он даже что-то фырчит или мурчит, не разобрать. Но Антона ведёт и ему все мало. Впрочем, ему всегда мало. Говорят, жадность родом из детства. Он стаскивает с себя куртку и свитер, всеми силами стараясь не заехать Арсению в нос локтем. Он снова целует его, влажно и совершенно как подросток, но Арс ничего не говорит ему на это, только открывает рот и позволяет вытворять любую ерунду. Не просто позволяет, но и поощряет — он кладет ладонь на чужую ширинку, сжимая, довольно улыбается Антону в губы, когда тот неровно толкается вперед. А потом запросто берет и опускается на колени все там же у входной двери. На пол валятся зеленая куртка и шарф. Он собирается снять очки, когда Антон перехватывает его руку за запястье и легко отталкивает. Говорить у него не получается при всем желании. — Как скажешь. — смеется Арсений, садясь на пятки. Антон только и успевает, что упереться обеими руками в стены, когда с него спускают штаны. Горячий рот прислоняется к местечку между пахом и пупком, и Антона едва не подводят ноги. Это было бы самое неловкое падение в его жизни. Арсений опускается ниже, широко мажет языком прямо через ткань, хмыкает и стаскивает наконец с Антона мешающую тряпку. Дышит теплым воздухом на головку, поддразнивая. Он поднимает голову, смотрит прямо в глаза через тошнотворно яркие оранжевые стекла. Челка у него липнет ко лбу, а под нижней губой блестит то ли пот, то ли слюна. Антон думает, что, возможно, он простыл, и в жар его кидает вовсе не от того, что творится у его ног. Но вот чужие губы касаются его члена, и лишние мысли улетучиваются сами собой. Даже если он болен, это того стоит. Арсений напоминает ему здоровенного наглого кота, дорвавшегося до сметаны. Он берет неглубоко, но плотно сжимает губы, часто сглатывает, усиливая давление, двигает головой то часто, то так ужасно медленно, что Антону приходится цепляться за его волосы пальцами, прижимая к себе. Признаться, ему нравится, как выглядят его руки на фоне Арсения, любой из частей его тела. Весь он похож на долбанную статую, и Антон часто представляет себя скульптором, который может мять свое творение, придавая ему нужную форму, направляя, подбрасывая динамики движениям или создавая ощущение тягучей неги, поглощающей все вокруг, затопляющей жарким маревом. Сейчас он может позволить себе касаться только волос, но и этого хватает с избытком. Антон зарывается пальцами в пряди, тянет, отстраняя, шипит, когда Арсений задевает его зубами, отодвигаясь. Взгляд у него поплывший, шальной. Почти как во время импровизаций. Почти как в любой момент, когда Арсений поглощён чем-то настолько, что остальной мир перестает существовать, ослеплённый этой яркой вспышкой. Антон тоже ослеплён, но он держится, хватается всеми конечностями за возможность наблюдать и не обжигаться. Он сильнее тянет волосы на загривке Арсения, заставляя его откинуть голову. Другой рукой он берется за собственный член, приставляет его к припухшим красным губам, толкается вперед с намеком. Арсений, будто чертова Тайра Бэнкс, улыбается ему глазами и широко открывает рот, высовывая язык. Он обводит им пару раз головку члена, а после покорно замирает, устраивая свои руки у Антона на коленях. Если будет больно, он сожмет его ноги, и Антон остановится. Самого Антона уже изрядно потряхивает от желания кончить, от того, как восхитительно похабно выглядит молчаливый Арсений на коленях. Он толкается вперед, проскальзывая внутрь, чувствует жар и влагу, выходит и повторяет ещё раз. А потом ещё и ещё, заходя все глубже. Ему хочется загнать до основания, посмотреть, как Арсений начнет судорожно сглатывать, как из глаз у него потекут непроизвольные слезы. А ещё хочется дать себе подзатыльник, потому что он знает, насколько херовая эта затея. Ему не хочется причинять боль. Для сладкой дрожи достаточно и фантазии о том, что он может это сделать, ему незачем проверять. Темный тесный коридор, скрипящая под пальцами стенка шкафа, жесткий и неприятный коврик у двери. И Антон трахает Арсения в рот, не отпуская его волосы. Он тяжело дышит и чувствует короткие спазмы в ногах, чувствует, как Арсений постоянно контролирует свою челюсть, как старается расслабить горло, взять ещё немного больше. И это все так охеренно, что Антона буквально накрывает ослепительной волной удовольствия. Он успевает вытащить член изо рта Арсения, доводит себя рукой и припадает к шкафу всем телом, не в силах устоять на своих двоих. Задняя стенка громко стукает о стену, но им обоим слишком наплевать на это. Арсений все так же сидит на полу и озадаченно косит глаза на очки у себя на носу. Стоит Антону слегка придти в себя, как ему хочется засмеяться, но потом Арс снимает с себя излюбленную модную катастрофу, осматривает со всех сторон, пожимает плечами и слизывает белые капли спермы. Антон сползает по стене с громким отчаянным стоном под тихий хриплый смех Арсения.

***

Антону не нравится вставать рано. Не нравятся долгие переезды между городами. Не нравятся слишком короткие полки в поездах и дурацкие низкие двери в гостиничных номерах. Ему не нравится таскаться по Омску зимой, отмораживая себе все, что только возможно. Но Антону, пожалуй, нравится, каким счастливым выглядит Арсений, убегающий в его куртке куда-то в семь утра в этих его ярких, совершенно не зимних, оранжевых очках. Особенно зная, что с этими очками случилось ночью.