Алый

Он никогда не любил. И любовь не разочарует его только в одном случае. Если погубит его.

А. Дюма

             Мир подёрнулся багровыми всполохами тонущего на горизонте солнца, небрежным взмахом кисти расплескавшего жирные капли крови на распростёршуюся под ним серую землю.              Крылья уже не трепещут в болезненной агонии, стянутые прочной золотой цепью из лучших небесных кузниц. Собранная из разрозненных звеньев, она оплетала, душила, вгрызалась в истерзанные и слипшиеся от крови перья. Просачивалась сквозь тонкий пергамент кожи и сжималась вокруг сочащегося густой липкой кровью сердца. Кровь не бурлила в венах — лишь стыло илилась на дне некогда ярких багровых озёр.              Холодное лезвие обжигало, скользило по коже и оставляло за собой длинные уродливые расщелины, своими пустыми темнеющими глазницами вперившиеся в затягивающееся красными закатными тучами небо. Темнота подбиралась всё ближе, плясала маленькими яркими огоньками в подёрнутых тягучей алой пеленой глазах, замирала на кончиках онемевших пальцев.              Едкая горечь собственного поражения отдаётся на кончике языка металлическим вкусом, и губы кривятся в натянутой усмешке. Обрывки собственных воспоминаний мелкой мозаикой разлетались по опустевшему сознанию, а ртуть тяжёлыми потоками струилась по натянутым нервам, проникала в вены и обжигала своим ядом каждую мысль, оставшуюся в помутнённом туманом агонии сознании. Крылья болезненно вздрогнули, обронив несколько багровых перьев на землю, когда тихие голоса стайкой маленьких птичек врезались своими острыми когтями в пульсирующие угольки нервов.              Сердце затравленно сжимается, замирая в предвкушении следующего удара, когда небесная лазурь перед его взором сменяется раскалённым металлом, шипящим, дымящимся и покрывающимся уродливыми нарывами. Чьи-то мягкие губы прикоснулись к пульсирующей глубоко под кожей вене на покрытой чёрными чернилами шее, скользнули по ней кончиком языка, оставили синеватую дорожку из лёгких укусов, а затем испарились, оставив после себя лишь плачущие багровыми слезами раны.              Металл задержался на мгновение на конце одной из закрученных петель, а затем медленно растопил податливую плоть, сорвав с испещрённых кровавыми трещинами губ сдавленный стон. Металл проникал глубже, замерев лишь когда рукоять упёрлась острыми краями-пиками в прогнувшуюся кожу. Металл ждал, чтобы затем резкими толчками разломить крепкую клетку, взорвавшуюся багровым фейерверком и глухими хрипами.              Ты правда думал, что всегда сможешь быть рядом с ней?              Кончик языка скользнул по засочившемуся сквозь уголок губ алому ручейку. Хруст вскрывающихся белоснежных прутьев эхом разнёсся по опустевшему сознанию и до скрипа зубов обхватил шею липкими уродливыми пальцами. Алый взгляд рассеянно метался, ища якорь, что сможет удержать его в этом мире, проблески лазурного неба среди багровых туч, но натыкался лишь на два черных омута перед собой, сжатые плотной обескровленной полоской губы и острые черты лица, порезами остающиеся на исчерченной чернилами коже.              Имя горело на кончике языка, обжигало губы и вырывалось потоками горячего сдавленного воздуха из расплавленных лёгких. Новое ощущение, пугающее и манящее. Аромат клубники и цветов, заполняющий собой всё сознание, не оставляющий возможности бороться, сопротивляться надвигающейся неизбежности.              Неожиданное желание разговаривать с другим, заглядывать в глаза и касаться его кожи.              Прикосновения вспыхивают пузырящимися на коже ожогами, поцелуи оставляют расползающиеся язвы, а чужие слова ядом капают на раскалённые струны нервов. Небесная лазурь слепит затянутые алым туманом глаза, пульсирует болезненными вспышками, разносится по каждому сожжённому внутренним огнём пёрышку, чтобы в итоге раствориться в чёрных омутах.              Лезвие провернулось, взрывая лёгкие пузырьками воздуха. Резко двинулось вверх, грубыми толчками продавливая себе путь, и глухим алым кашлем вырвалось из сочащейся багровыми слезами груди. Чужие слова доносились до него приглушенным шумом, казались неразличимыми в окружившей его тишине, а собственные, срывающиеся с губ тяжёлым камнем, отдавали полынью и металлом, солёным и липким, вяжущим и иссушающим.              Был уверен, что она будет выбирать только тебя?              Боль — лишь отголоски собственной глупости. Отголосок собственной гордости, втоптанной в грязную пропитавшуюся кровью землю. Открываться было слишком глупо, а вспыхивающие алыми фейерверками лоскуты воспоминаний отдавались в груди тянущим и чуждым чувством. Боль — всего лишь иллюзия его больного разума, его мечущихся в сломанной клетке мыслей, срывающихся с обрыва жирными липкими каплями, когда рассеянный взгляд натыкался на знакомую фигуру за спиной палача.              Он не видел, как сверкнули в затянутом копотью воздухе его алые глаза, как багровая дорожка на мгновение замерла на остром подбородке, взвешивая на чаше весов отмерянные минуты жизни. Он чувствовал лишь тянущуюся бесконечность, заметил отразившееся в тёмных зеркалах глаз карминовое свечение и попытался растянуть губы в усмешке.              Каждый шаг фантомной болью отдаётся в раздробленных коленях, каждый взмах крыльев проносится тугими волнами по спине. Мелкий пепел сожжённых крыльев и душ врезается в лицо острыми маленькими снежинками, но вслед за ним не приходит морозный горный ветер, гоняющий по небу сбивающиеся кучками мириады звёзд. Лишь опаляющее кожу дыхание да низкое алое небо, подёрнувшееся серым налётом истории.              Маленький мальчик, обиженный своим отцом.              Наскоро набросанные грубыми нитками алые швы трещат, обнажая истерзанную в лохмотья почерневшую от копоти адских костров душу. Нет. Её останки. Истлевшие лохмотья, стягивающиеся тугим узлом вокруг изрезанного золотыми цепями горла. Металл вздрагивает, когда чужие пальцы касаются светлых волос, зарываются в них, наматывают распушившиеся пряди, чтобы затем выскользнуть и мазнуть кончиками по пухлым приоткрытым губам. Металл сжимается плотным кольцом, когда её губы искажает гримаса улыбки, а небесный взгляд смотрит сквозь него.              Холодное лезвие исчезло, вскрыв то, что он всегда прятал, а на его место пришли тёплые и мягкие прикосновения. Такие же нежные, как долгие мгновения назад, такие же чуткие, осторожно касающиеся загнанного сердца, ласкающие нервно дрожащую добычу, как свою любовницу, и разносящие неожиданное спокойствие. Хруст раскалывающихся надвое льдин доносился до него издалека; он был чужим и не мог принадлежать его собственными костям, прутьям, что всё еще держали его вместе.              Не давали развалиться, как сломанной игрушке.              Сдавленный воздух вырвался из лёгких сизым дымом. Он не мог её вечно спасать, не мог быть её героем, но каждый раз снова и снова возвращался к крутящимся калейдоскопом воспоминаниям, к небесно-голубым глазам и этой улыбке. Внутри всё сводило, вкручивало тугим узлом, чтобы в следующее мгновение разорваться алыми всполохами и ослепляющей вспышкой безумия. И он снова повторял свои ошибки.              Каждый шаг, что он делал, приближал его к своей судьбе.              Каждое решение — привело его к самому себе.              Как самонадеянно.              Губы дрогнули, когда холодные крючковатые пальцы обхватили замершее в трепещущем ожидании сердце, сомкнув вокруг него свой круг. Длинные острые когти заскребли, отражаясь тусклыми всполохами на дне карминовых глаз, а два чёрных уголька напротив раскалились добела. Алый всплеск грубым резким выдохом ложится на лицо палача, когда крепкие прутья клетки вскрываются, позволяя холодному воздуху обжечься о выгоревшее нутро демона, разбиться быстрыми потоками об уродливые острые края белоснежных костяных скал и облизать неожиданную пустоту внутри.              Смерть пахла клубникой.              И он бы попробовал её снова.