Sealed with a kiss

Лето дурманит, лето кружит, лето осыпает голые плечи золотистой пыльцой, лето роняет розоватые яблоки к босым ногам, лето путает волосы колючками ежевики и пачкает губы темным терпким соком. Агата обожает лето: когда можно забраться в самую глубь тетушкиного сада; куда не достают трудолюбивые руки и въедливый взор Эдгара, верного садовника. Это Элиза любит его розарии и дорожки, посыпанные белой галькой с ближайшего пляжа. А вот Агата всегда стремится туда, где царит хаос из гибких ветвей и кривых корней; где листья могут спрятать ее от старших родственников. Где она может быть наедине с собой и своими мыслями. Лежать на лужайке без пледа и без боязни услышать грозный окрик: «Агата, встань, там клещи!» Забираться в малинник, царапать руки и ноги, ловить ожоги от хмеля, забираться на деревья и не слушать, что в семнадцать лет этого уже не подобает делать благонравной леди. Оставьте благонравные делишки для Элизы, чье платье никогда не бывает мятым, а в золотых волосах не торчат листья и мелкие веточки. Агата вновь и вновь прячется в глубине сада, посвящая дни только себе и… лету. На третий день после приезда к тетушке у нее запланирован налет на ежевичник. Агата натягивает джинсовый сарафан прямо поверх спортивного топа-лифчика, сует босые ноги в поношенные «конверсы», и вылезает в сад прямо из окна своей спальни — благо, дом в очередной раз полон гостей, и юную мисс Харрис размещают на первом этаже. Окажись она этажом выше, возник бы целый ряд проблем — спуститься по лестнице и не столкнуться ни с кем из родственников или обслуги, преодолеть холл и коридор, спуститься по крыльцу, дойти до садовой калитки… Нет, судьба определенно благоволила к Агате и ее маленьким шалостям. Неугомонная, она юркнула в распахнутую оконную створку, только белый тюль на карнизе едва закачался от движения воздуха. Крадучись, Агата добралась до угла дома и осторожно высунула курносый носик, словно надеясь учуять угрозу. Двор был пуст: должно быть, все завтракали или готовились к завтраку, так что никто и ничто не мешало юной леди скользнуть стрелой в сторону кованой изгороди и попытаться пролезть между прутьев. Попытаться — потому, что во все прошлые разы, вплоть до этого момента, Харрис легко протискивалась между ребристых арматурин, а теперь… — Чертовы сиськи, — захрипела Агата, обнаружив, что части ее тела, ставшие особо выдающимися за последний год, тормозили весь процесс. Харрис натужно засопела, задергалась и тут же пискнула от боли. — Вот уменьшу вас, — угрожающе зашептала она, с трудом выскальзывая назад. — Даже не думай, это преступление против человечества, — голос раздался будто бы с неба, Агата на секунду подумала, что это боженька, которым ее пугали в детстве, решил таким образом объявить о своем существовании именно в эту секунду, именно этой конкретной девочке. Агата успела даже примерить на себя роль будущей мессии и святой, пока ползла на четвереньках задницей вперед; пока не ткнулась той самой задницей в чьи-то ноги. Она на секунду даже задумалась, а есть ли у бога ноги, но ее теологические изыскания были прерваны в самом их начале. — Вставай уже, — Агату подхватили за плечи и вздернули на ноги так легко, словно она совсем ничего не весила. Харрис только недовольно хрюкнула и, оказавшись на ногах, круто развернулась, чтобы посмотреть, что за существо нарушило ее блистательный план побега. — Данте! Я и забыла, что ты должен приехать, — Харрис всплеснула руками и потянулась обнять брата. Тот отстранился, протестующе замотал гривастой головой. — Нет уж, ты вся в траве и бог весть в чем, так что обнимемся потом. — Тогда будешь должен, — Агата осмотрела свой помятый прикид, уже покрытый зелеными пятнами и пыльными разводами, и только пожала плечами. — Так ты слышала, что я сказал? — Данте стоит в пятне света и немного ослепляет. Загорелый, светловолосый, в белой футболке — не удивительно, что он не хочет обниматься с Агатой, которая выглядит, будто сбежала из вьетнамской тюрьмы. — Что ты не хочешь обнять свою кузину, — Харрис капризно морщит нос, но напускная обида держится на ее мордашке секунды полторы, не больше. — Нет, — Данте делает маленький крадущийся шажок в сторону кузины. — Не смей их уменьшать, — его ладони накрывают грудь Агаты, и вся кровь в ее теле, очевидно, решает прилить к щекам в эту самую секунду. — Они мне нравятся. — Ах ты… — Харрис чувствует, что как благонравная леди, должна либо двинуть Данте в челюсть, либо лишиться чувств. Но она никогда не позиционировала себя как леди, тем паче как благонравную. И еще она слегка не уверена, что ей это прикосновение неприятно вплоть до рукоприкладства. К тому же, Данте уже убрал загребущие лапищи, сунул их в карманы и побрел к дому. Агате оставалось либо отправиться обратно в сад (но уже другим путем), либо идти за ним в дом. Потратив на размышление ровно секунду, Харрис взяла разбег и перемахнула через ограду одним прыжком грациозной лани, даже не заметив, что в этом изящном пируэте она безнравственно продемонстрировала всему свету свое исподнее. Если бы кто-то смотрел, было бы безумно неловко, но… Единственный наблюдатель уже скрылся в особняке. И, если бы Агата об этом задумалась, она бы вряд ли решила, что Данте так уж и неприятно было бы это зрелище. Но мисс Харрис были чужды размышления; она стремглав пробиралась сквозь сад, стараясь не наткнуться на Элизу, совершающую свой утренний променад, или на Эдгара с тачкой и граблями. Она следовала не по дорожкам, а вдоль изгороди, пряталась за кустами, и вообще возмутительно себе вела. Наверное, где-то в глубине души, даже сама Агата понимала, как ее поведение инфантильно. Но это было ее последнее школьное лето, Харрис хотелось как можно меньше думать о грядущей взрослой жизни, о выпускных и вступительных экзаменах. Разве она не заслужила просто поваляться в траве, поесть ягод прямо с куста, послушать старый кассетный плеер? Агата считала, что она, как все пользователи небезызвестной косметической марки, этого достойна. Поэтому она, как дрель в стену соседской квартиры, ввинтилась в летние приключения с разбегу. Она проскочила открытую поляну, распугав целую стаю бабочек-лимонниц; нырнула под арку из плакучих ив и свернула за старым колодцем, в путаный лабиринт старых кустов ежевики. Кто-то из предков тетушки Аннетт выращивал ее, чтобы делать ежевичное вино. Дело заглохло, а заросли остались: ними пугали младшее поколение Харрисов, садовники ничего не пытались с ними сделать, разве что не дать пожрать остальную территорию сада, а вот Агата… Она обожала тяжелые колючие заросли, в которых была единственной владычицей. Эта свобода опьяняла, как опьяняли дикие ягоды, которые Агата срывала с кустов прямо губами, не боясь пораниться. Казалось, что дикие колючие лианы берегут возмутительницу их спокойствия, ведь на Харрис почти не было царапин, а она пробралась в самое сердце буйных зарослей. Только тут, на небольшом пятачке, размером с обеденный стол, в кружевной тени и с запахом переспелых давленых ягод, Агата смогла почувствовать себя в безопасности и покое. Она присела прямо на землю, лихо скрестив ноги по-турецки. Из кармана своего сарафана Агата достала кассетник, обняла голову полукругом наушников и щелкнула кнопкой воспроизведения. Тотчас же мир вокруг наполнился томным звучанием гитар и клавиш. Вкрадчивый голос Бобби Винтона запел о прощании и холодном лете; Агата сама не заметила, как пришли в движении сначала ее плечи, потом все тело: она поднялась на ноги и закружилась по поляне в танце, повторяя вслух слова песни. — Я замерзну этим летом, наверно, — вторила Агата голосу невидимого певца. — Без тебя совсем, любовь моя. И отправлю я письмо в конверте, с поцелуем как печать…* — без музыки текст, должно быть, казался глупым, но Харрис таяла в этом ритме, совсем забыв о том, где она и кто она. Возвращение из тонких материй было неожиданным: чьи-то руки стиснули ее предплечья, чей-то рот накрыл ее губы тем самым поцелуем как печать, о котором Агата только что орала, словно разведенка в караоке. Теперь же мисс Харрис протестующе мычала и пыталась оттолкнуть неизвестного маньяка-целовальщика. — Данте! — голос вернулся вместе с воздухом в легкие. Кузен все еще держал Агату в кольце рук и нахально улыбался. Харрис снова задалась вопросом: а должна ли она ему двинуть прямо в улыбало, или все-таки изобразить обморок, чтобы гад напугался и задумался о том, что нельзя так просто целовать девушек в их творческом экстазе? Она даже набрала побольше кислорода, чтобы дать Данте достойную отповедь, но случайно взглянула в его глаза и поперхнулась первым же ругательством. — Тебе не понравилось? — голубые радужки завораживали. Агата вытянула руку и накрыла рот Данте пальцами. — Я не… не уверена, — наконец постыдно пискнула она. — Я требую контрольный… — Выстрел? — Поцелуй, — Агата вытянулась на носочки, сцепила руки за шеей кузена и едва ли не в прыжке прижалась к его рту своим. Данте ловко удержал ее за талию, не давая потерять равновесие и повалиться назад. Сердце Агаты стучало где-то в горле, она понимала, что делает что-то запретное. Наверное, не стоит так целовать человека, который приходится тебе кузеном, наверное, не стоит лезть синими от ежевичного сока пальцами под его ослепительно белую футболку, наверное, не нужно позволять его рукам бесстыдно задирать подол твоего сарафана. Агата Харрис много делала в жизни того, что не стоит, но сейчас она, совершенно точно, била все свои рекорды. Отстранившись от Данте на секунду, запыхавшаяся, румяная, словно олимпиец за секунду до финиша, Агата поймала его лицо в ладони.  — Ты псих сумасшедший, я так и знала, — выпалила она, припадая к нему всем телом. — Твое слово, Агата, и я остановлюсь, — мягко прорычал Данте, такой же алеющий щеками и тяжело дышащий. — Вот псих сумасшедший, — фыркнула Агата и сделала шаг назад. Что-то щелкнуло — и сарафан упал к ее ногам. Данте замер на долгие пять секунд, разглядывая кузину, в совершенно неэротичных спортивном топе и трусиках из хлопка, цвета серого меланжа; но как же ей шел этот серый, совсем несексуальный цвет. Он представлялся скромной рамкой для шедевра искусства: плоский живот Агаты, высокая грудь, слегка острые колени — все это было мазками на бесстыжем полотне. Этих пяти секунд хватило Данте, чтобы понять: если он оттолкнет ее, если не возьмет сейчас, он будет жалеть всю свою жизнь. И Данте взял: сжал талию в руках, зарылся лицом в каштановую путаницу кудрей, втянул ноздрями запах. Жадно, безумно, на грани человеческого и животного. Агата задохнулась в стоне, когда губы кузена остановились на особенно нежном месте — прямо над ключицей. Она ойкнула, когда он слишком сильно потянул лямку ее топа и резинка, сорвавшись с кончиков пальцев, больно хлопнула по нежной коже, оставляя легкую красную полосу. Боль раззадорила Агату, расхрабрилась ее. Харрис потянулась вперед, пробуя зубами соленую кожу на мускулистом плече Данте. От плотно сжатых челюстей остается след: Агата откровенно любуется своим творением, и тянет Данте за собой, отступая дальше, опускаясь сначала на колени, потом на бок: прямо на смятый сарафан, рядом с которым находят покой его футболка и штаны. Как хорошо, что кусты ежевики прячут их от всего мира. Как хорошо, что Агата может лежать на спине, скрестив ноги за спиной Данте, глядеть в небо и отдаваться дрожью и глухими стонами на каждое его резкое движение. Данте дикий — как ежевика, пьянящий — как вино. Яд запретного плода, который Агата так беззастенчиво пробует, растекается по ее венам, по его венам, связывает их одной тайной навсегда. На самом пике, перед тем, как подкатывающая горячая волна скрутит ее тело, и заставит мир разорваться сотней четвертой-июльских шутих, Агата строптиво потянет Данте за подбородок, чтобы оставить на его губах тот самый поцелуй — как печать.