Приходи

— И зачем? — у Накахары усталый голос, усталый взгляд, усталая жесткая линия плеч. Устало прямая спина. У него усталость размазана спиралями въедливыми по коже вместо родимой (смертельной) печали и бурая кайма по краю манжеты. Он приземляется на соседний стул, давит сухими губами вопрос для проформы, пропуская привычную желчь, и пристраивает на стойку шляпу. Зарывается пальцами в растрепанные пряди. Почти удивляет. Почти заставляет поверить в открытость. — О, Чуя! Давно интересно было спросить, как там погода внизу? — от улыбки жжет ранки на губах и к горлу подступает муть. Хотя второе может быть от спиртного. Или от присутствия рядом Чуи. Вариативно. Вероятность примерно одинаковая. Были бы деньги — поставил бы на Чую. Почему бы нет? Мелкий же все время твердит, что его от Дазая тошнит. Может, его, наконец, тоже начнет? В ответ не прилетает ничего. Неужели научился молчать? Или язык на задании отстрелили? Будет почти обидно. Только пальцы в перчатке ловко тянут прямо из рук стакан. Поднимают на свет. Осаму, конечно, не то чтобы против, но это, вообще-то, была его последняя зарплата. Хотя... Он слишком трезв или пьян (черт разберет), чтобы злиться сейчас. Лучше уж злить. Кого-нибудь рыжего. А барная подсветка забавно играет на этих дурацких кудряшках. — А я-то думал, что с твоими мозгами упиться до такого дна чувства юмора невозможно. Ты, как обычно, рушишь все надежды, скумбрия. И где только взял денег на такой алкоголь? Неужели Агентство выдало и тебе зарплату? — почти ухмылка, почти привычный подкол. Какой-то недовечер, полный этих дурацких неполных степеней. Самое то для неполноценных людей. Потрясающе, Осаму, твой юмор, похоже, действительно утопился в бутылке. — Все для тебя, слизнячок, мне, в отличие от некоторых, падать в грязь далековато, — забавно, тошнотворный комок в горле почти исчез. — А яд ты тоже для меня подмешал? Или решил так красиво закончить вечер несчастного бармена, чтобы ему не пришлось для твоей тушки такси вызывать? — Чуя только бровь вздергивает, руку за салфеткой протягивая, и отодвигает стакан в противоположную от Дазая сторону. Хочет травиться — сколько угодно, только не в его смену. — О, Мори все-таки профинансировал тот проект Каджи? Лак для определения примесей в пище? И наш малыш Чуя начал красить ноготочки? — Осаму с интересом разглядывает неестественно черные ногти, быстро промокаемые салфеткой и возвращающиеся к обычному цвету. — Стоило ему поклясться не делать его лимонного цвета, — второй вопрос собеседник ожидаемо игнорирует. Комкает салфетку и подхватывает свободной рукой неизменную шляпу. Неслышно соскальзывает на пол. — Чу-у-уя, неужели ты уже уходишь? Бросаешь своего напарника напиваться одного, не поговорив и десяти минут? Ну Чу-у-у-у-у-уя, — в голосе не слышится пьяной дрожи, он только чуть не срывается неожиданно на протяжном звуке на мерзкий писк. Пальцы скользят по стойке в сторону забытого бокала. Тот отодвигается еще на метр, мигнув на секунду красным. Мол, хватит с тебя, горе-пьяница. Убьешься в следующий раз. Стоп. — Мне всегда казалось очевидным, что в наших с тобой отношениях главным является время, длинношеее. Прошедшее время. Я твой бывший, ударение на прилагательное, напарник и никогда не устану благодарить за это само проведение, — Накахара не оборачивается, направляясь к выходу, и хриплый голос кажется глуше обычного. Хорошо, что в баре тишина. Только лед негромко звенит, медленно исчезая в мутной жидкости. Осаму уже окончательно отворачивается и начинает сто пятнадцатый пересчет бутылок за стойкой, когда от дверей раздается усталое: "Ты уверен?". Он не успевает переспросить. Надо же, сам Осаму Дазай не успевает. Во второй раз в жизни. — Ты уверен, что он бы хотел, чтобы ты банально упился в очередную годовщину его смерти? Ты уверен, что он бы не ударил тебя за такой бред в голове? И тем более — за яд в стакане? Хотя да, он бы не ударил, за "врезать придурку" отвечаю я. Но ты же знаешь, он бы этого не хотел. Ода хотел, чтобы ты жил, Осаму. Как бы смешно ни звучало, правильно жил. Так что собирай себя в кучу. И, если надо будет... Приезжай. Выпить не дам, ты век не расплатишься и за глоток, но диван найдется. — Какая многословность, Чуя, не ожидал, — горло отчего-то пережимает, слова никак не желают идти. Глаза обжигает всего на секунду. От дверей слышен презрительный фырк. Неужели расчуствовался, Осаму? — Неужели так и не нашел квартиру получше? — С тебя станется не спросить новый адрес и приходить по старому. А мне тебя потом по всей Йокогаме искать. Не дождешься. И... — пауза повисает недосказанным диагнозом. И разрывается с громким звоном. То ли вскрыли старый нарыв, то ли бросили отчаянно скальпель. — Приходи. Открою. Старая дверь громко скрипит, закрываясь. Слышно, как на улице по асфальту стучат первые капли ночного дождя. Скорбишь по хорошим людям, да, серое? Плащ промокает под разыгравшимся ливнем в два счета. Холодные капли стекают на воротник по запрокинутому лицу. Накахара снова будет ворчать и искать по шкафам полотенце. В висках все еще немного гудит. Все-таки, в "Lupin" всегда была хорошая выпивка. Жаль, что он так ее и не попробовал.