Shards

— Я больше тебя не люблю. Могут ли пять слов разрушить весь мир? Ей показалось, что да. Слова, произнесенные без палочки, все равно смогли сделать ей больно. По всему, что Гермиона выстраивала, четко выверяла, по всем её планам пошла сеть трещин, как по разбитому зеркалу. Одно неловкое движение — и все разлетится миллионами осколков. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Сдулась, сжалась, будто из неё выпустили весь воздух. Отрицание. Она не понимала, где реальность и где она в ней. Этого не могло произойти, ей показалось. Это какая-то ошибка, глюк её сознания. Этого не могло быть. Просто. Не. Могло. — Что, — на выдохе шепчет она, впиваясь ногтями в ладони. Её сознание плыло, плавилось, реальность искажалась. — Я больше тебя не люблю, — повторяет Драко. И всё, что она видит в его глазах, — бесконечный холод. Словно серый лёд прожигал её насквозь. — Я не понимаю, — шёпот дерёт горло, с трудом прорывается сквозь голосовые связки. Гермионе Грейнджер всегда было трудно признать, что она что-то не знает и не понимает. Именно поэтому большую часть жизни она старалась этого не допускать. Но не в этот раз. Может ли человек, час назад обнимавший и целовавший тебя, разлюбить? В одну секунду? Ей всегда казалось, что такое невозможно. Что-то из раздела «никогда и не со мной». А он смотрел и молчал. Просто наблюдал, как она одновременно тонет и горит, как её кости ломаются. — Но как, — в голове звенящая пустота. Абсолютное ничего. — Как ты понял, ведь только недавно ты… ты говорил другое. — Вот сейчас и понял. Минуту назад, — он смотрит, не отрываясь. Всматривается в её агонию, изучает как непонятный экземпляр. Будто не он обнимал её прошлой ночью, зарывался лицом в её волосы, касался губами шеи. Будто не он заваривал чай, когда она болела, приносил любимый пирог в минуты её грусти. Будто не он придумывал вместе с ней имена их будущим детям. Будто не он уверял её в том, что они — это навсегда. Он смотрел, но это был уже не он. Не её Драко. Перед ней стоял незнакомец. Перед ней стоял тот, кто был всем. Тот, кто был её миром. Но в одно мгновение всё рухнуло. — Не плачь, — просит он, на лице мелькает тень сожаления. Гермиона только сейчас замечает, что её щёки мокрые от слёз, которые катились ручьем. Она даже не моргала. Драко делает шаг, будто на секунду забыв о своих словах, но тут же одёргивает себя. Это причиняет ей буквально физическую боль. Хочется выть, кричать, умолять: «Не уходи, нет, это всё ложь. Ты не можешь меня не любить». Но он мог. Она видела это, не хотела видеть, но не могла перестать смотреть. Запечатывала все его черты внутри себя. Она делала из своего сердца кладбище, где хоронила все его поцелуи, улыбки и надежды. Гермиона прошла войну, и, конечно, она хоронила после неё друзей. Но у тех, кто ушёл от неё тогда, не было выбора. Они погибли, и она знала, что не сможет их больше увидеть не по своему и не по их желанию. Выбора не было. Но она и не подозревала, что можно хоронить живого человека. Непрожитую жизнь. Свою любовь. Своё счастье. Это всё казалось ошибкой. Страшным сном. Кошмаром, который она и не могла себе представить. — Прости, — еле слышно говорит Драко и пропадает с тихим щелчком аппарации. Исчезает из комнаты и из её жизни. Мир Гермионы взрывается миллионом осколков. Боль в истинном обличье. — Но ведь я всё ещё люблю, — одними губами произносит она в пустоту и закрывает глаза. — Я тебя люблю.