Крест дорог

Упаду лицом я на крест дорог, Подо мной – земля, надо мною – бог. (с) Сергею сровнялся двадцать восьмой год, но ему казалось, что ни малейшей внутренней разницы между прожитыми двадцатью семью и нынешними двадцатью восемью нет. – Пожалуй, пора забыть о возрасте, – шутил он. – Я не ощущаю его, следовательно, он неважен. Миша провожал свою двадцать третью осень – промозглую и довольно неприятную – и философствовать на досуге не очень-то любил. Однако долгими вечерами, когда из-за непогоды на улицу выглядывать хотелось меньше всего, Миша ходил по комнате – без особой цели, взад-вперёд, лишь бы не сидеть – и рассуждал о разном. Старший друг слушал его, почти что не прерывая, изредка вставлял свои замечания. Вспоминали летний высочайший смотр, делились мыслями о способах расширения влияния общества, а иногда Миша, на мгновение присев напротив Сергея и заглянув в серо-голубые, удивительно ясные глаза, просил: – Расскажи что-нибудь. И тут же срывался с места, будто сразу потеряв к теме всякий интерес. На деле – никогда не мог усидеть на месте дольше трёх минут, начинал беспокойно вертеться, бессознательно хватать попавшиеся под руку предметы, говорить сбивчиво и ещё быстрее, чем обыкновенно, лишая собеседника малейшей возможности его понять. Сергей часто посмеивался над ним поначалу, когда обнаружил, что худенький юнкер, совсем ещё мальчишка, со спутанными рыже-золотыми вихрами верной тенью следует за ним по пятам. Веселила и манера юноши говорить – тараторить, от избытка чувств глотая слова, едва не задыхаясь. А товарищ по семёновскому несчастью всякий раз вспыхивал, когда в его адрес отпускали очередную шутку. Смеялись беззлобно, не стремясь оскорбить, но перестать не выходило – очень уж забавен представлялся в то время юнкер. Удивительно, думал впоследствии Сергей, как Миша от вызова на дуэль удержался. Гордости ему было не занимать, о существующем с давних пор запрете на поединки чести он тем более не вспоминал. Правила, особенно препятствовавшие достижению цели, Миша почитал пустой условностью. Иначе не в Сергеевой квартире жил бы, а при своём полку, как офицеру и положено. Он обижался тогда. Обижался и глубоко страдал, но удовлетворения не требовал. Закусывал губу, вытягивался по струнке, вскидывал голову. Только глаза темнели и становились очень печальными, а брови, и так всегда чуть приподнятые, удивлённо изламывались. Точно насмешек он ожидал от кого угодно, но не от Сергея. Однажды Сергей не выдержал – подошёл к мальчишке, протянул руку: – Не знаю, что на меня нашло. Простите и, если сможете, забудьте всё, что я о вас наговорил. Юнкер поднял на него взгляд, помедлил секунду и вдруг неуловимо быстрым движением приблизился, легко обнял за шею и прошептал: – Я нисколько не сержусь. Я ведь знал, что вы это не со зла делали. Вы совсем, совсем не такой, я людей чувствую... Мне сложно это объяснить. Отодвинулся, заглянул в лицо – был он чуть пониже Сергея ростом. Тихо закончил странный монолог: – Могу я надеяться хоть в дальнейшем заслужить ваше доверие? Сергей, несколько растерянный этой внезапной выходкой, оглядел юнкера с ног до головы. От верхней пуговицы на мундире до огненных встрёпанных волос и веснушек на переносице. В глазах теплилась отчаянная надежда. «Я нужен тебе. Даже если ты этого ещё не знаешь. Даже если мы оба этого ещё не знаем». И улыбнулся в ответ. ...Он редко рассказывал о войне и не начинал без Мишиного вопроса. Это было ещё в первый год после их знакомства. Вспоминалось не трудно – тяжело. Сергей говорил, не всегда сразу подбирая нужные слова, Миша стоял перед ним, замерший, и, как часто у него происходило в минуты сильного волнения, скрещивал и выкручивал пальцы, сам не замечая, что делает. В какой-то момент становилось невыносимо и Сергей хватал его за руки, перебивая сам себя, коротко просил: – Перестань. Миша слушался, прекращал ломать руки, но стоял напротив – всё равно как в строю. – Ты боялся смерти, Серёжа? – Нет. Знаешь, может, со мной одним так было, только на войне страха смерти нет. Есть сама смерть. Если рискуешь умереть в любой миг, рано или поздно устаёшь бояться. – А за товарищей боялся? – За всех, кого знал, боялся. И про Заграничные походы Сергей ему рассказал. И про то, как вернулся – победивший – а смерть дожидалась дома. Не стало сестры. Справиться с собой не сумел, голос сорвался на какое-то сипение. И, как несколько лет назад, он почувствовал, что сверху обрушивается чёрное, глухое, беспросветное, давит на сердце, сковывает изнутри. Так, наверное, задыхается заживо похороненный, лишённый малейшего доступа к воздуху. Будто сквозь воду Сергей услышал, что его зовут. И звук собственного имени заставил очнуться, усилием воли запереть на ключ дальний уголок сознания, где хранились страшные воспоминания, вздохнуть свободнее. Миша мгновенно оказался рядом, сел перед ним на корточки, поймал его взгляд, зашептал взволнованно: – Серёжа, не надо! Не говори больше ничего, это я виноват, я не знал... Мне не следовало спрашивать, прости меня. Пожалуйста... И вдруг потянулся к нему, дотронулся до лица и осторожно погладил Сергея по щеке – легко, словно птица крылом задела. Сергей его ладонь перехватил, сжал несильно: – Ты-то в чём виноват? Все под богом ходим. Замолчали. У Миши ладонь была горячая, пальцы подрагивали, а в уголках глаз – или так казалось? – копились беспомощные слезинки. Как если бы он вспомнил и испытал то же, что и Сергей минуту назад. Как если бы они составляли одного человека.

* * *

Музыка, оживлённая, радостная, еле уловимо отдавалась эхом в главном зале Каменского дома Раевских-Давыдовых. Кружился без устали многоцветный круг танцующих. Вечер. У величественной хозяйки дома именины. Вальс. Сергей сидел поодаль у окна, наблюдал за озорной пляской, то и дело выхватывал взглядом рыжую Мишину голову, с ним рядом черноволосая тоненькая девушка – Катенька Бороздина, Catherine. Быстрая, лёгкая, изящная в движениях – Сергей любовался их парой. Миша вёл её уверенно и вместе с тем бережно, почти с нежностью. Скользили по натёртому до блеска паркету, едва касаясь, ещё чуть-чуть и взлетят, так и не отпустив друг друга. – И напомнил ты мне непрошеного гостя, по ошибке оказавшегося на этом праздненстве жизни, – насмешливо проговорил за спиной знакомый голос. Сергей обернулся: – Павел? Пестель подсел к нему, откинулся на бархатную спинку стула, мягко усмехнулся: – Не помню, чтобы видел тебя танцующим. Сергей пожал плечами. – Не возникало желания. Павел Иванович кивнул, со вздохом проговорил как бы для себя: – А мне, Сергей, иной раз и вздумается – да не могу. Ни один приличный танец у меня не выходит, всё вприскочку. – И поправить теперь уже нельзя? – сочувственно спросил Сергей. Пестель махнул рукой. – Я и тогда-то, после ранения, с год пролежал, думал, хоть бы снова на ноги встать – ничего так сильно не хотелось. Несколько лет ещё мучился, потом напоминать о себе перестало. А танцевать – это нет, это увольте-с, довольствуйтесь малым, господин полковник, – Павел Иванович рассмеялся совсем уж невесело. – Не говори так, – Сергей тронул его за рукав. – Зачем над собой измываться? – Не буду, не буду. Пестель помолчал и неожиданно сменил тему разговора, понизил голос: – Скажи, ты по-прежнему не хочешь отказаться от идеи начинать, – он выделил это слово особо, – здесь, на Юге? – Да, – сразу и твёрдо ответил Сергей. – Подняться здесь, исполнить на смотру наш план, который я неоднократно предлагал к обсуждению, и, не теряя времени, выступать. – Я ведь объяснил тебе, – стараясь сохранять терпение, напомнил Пестель. Этот замысел был камнем преткновения в их спорах с упрямым Сержем. – Законодательная власть прочно закрепилась в Петербурге, даже если твой план и осуществится успешно, у них останется время не только подготовиться к обороне, но и выступить нам навстречу. Начать следует именно в столице. – И сколько времени тебе требуется, чтобы разбудить северных от их зимней спячки? – Порой я начинаю бояться, что однажды утром ты скажешь: «Выступим сейчас же» и действительно начнёшь, невзирая на общую неготовность. А про зимнюю спячку – это ты верно отметил, – Павел Иванович задумчиво потёр кончики пальцев. Была у него такая привычка, помогавшая лучше сосредоточиться при решении важных дел. – Я уже об этом думал. Съезжу к ним лично, полагаю отправиться весной. И всё-таки, Сергей, – он перехватил серьёзный взгляд собеседника, – не торопись. Спешкой можно принести больше вреда, чем пользы. – А можно долго ждать и упустить удобный случай, – парировал Сергей и поднял ладонь, останавливая главу Южного общества, уже собиравшегося возражать. – Давай отложим этот разговор. Нам нельзя долго находиться вдвоём – мы неминуемо заспорим о политике, ни до чего не договоримся и разойдёмся, крайне недовольные друг другом. Пестель понимающе кивнул: – Стремишься избегнуть внутренних размолвок? Пожалуй, оно и правильно. Сергей хотел что-то ответить, но не успел – рядом, как из-под земли, вернее, как из-под паркета, возник Миша. Радостный, с горящими глазами, слегка раскрасневшийся от быстрой пляски. Сергей и не заметил, когда мечтательный мотив вальса сменился задорной мазуркой. – Хорошо как, Серёжа! – улыбался счастливо, как всегда порывисто схватил за руку, сжал пальцы. – Сядь, – велел Сергей, поднимаясь со стула. – И отдышись. Миша не протестовал, занял его место, выдохнул с облегчением. – Что ж ты Катеньку-то бросил? – Ничего подобного! – Миша мотнул головой, всё ещё стараясь выровнять дыхание. – Я сюда всего на минутку, тебя проведать. Мы с ней второй круг танцевать пойдём. – Отдохни, Мишель, – Сергей смотрел обеспокоенно. – На тебе лица нет, да и Катя, вернее всего, с тобой устала. Миша закивал, неохотно выпустил его руку, вскочил: – Скоро и вечер закончится, пройдём последний разок, да и сядем. И исчез так же внезапно, как и появился. – Настоящий ветер, – заметил Павел Иванович, до сих пор хранивший молчание. – Не удержишь, не поймаешь. Уезжали в Васильков уже заполночь. Дорога неровная, слышно, как хрустит намёрзший лёд, то и дело встряхивает. Южная ночь особенная – тёмная, бархатная, звёзды огромные, а луны не видно. Миша сначала всё про Катеньку рассказывал, какая она чуткая, понимающая, «как ты, Серёжа», как им меж собой говорить легко – а потом уморился совсем, задремал по пути, сполз головой на плечо Сергею, придвинулся ближе. То ли холодно ему, то ли ещё что. Сергей приобнял его за плечи, устроил поудобней, чтоб от тряски не просыпался всякий раз. Вот и Мишино время любить пришло. Лишь бы в радость.

* * *

В декабре Миша часто наведывался в Каменку. Ему и пронизывающий ветер, и опасная наледь, и колкий снег в лицо – нипочём. Как на крыльях летал. Возвращался непривычно немногословный, замёрзший, светился весь. Сергей помогал ему раздеться, осторожно растирал покрасневшие пальцы (у Миши руки всегда сильно мёрзли зимой, даже в перчатках) и слушал рассказ о прошедших счастливых часах. Миша улыбался чуточку застенчиво и пытался расстегнуть пуговицы, но больше мешал. Когда он уезжал, становилось совсем тягостно. Тихо и пусто. Мишель уезжал и раньше, но никогда ещё не подступала к горлу такая невыразимая, тянущая тоска – иной раз прямо взвыть хотелось. Улица закутывалась в настороженную тьму, под ударами ветра вздрагивали оконные стёкла. Свечи роняли редкие восковые слёзы. Сергей, забывая о лежавшей перед ним книге или письме, подолгу смотрел на двойные огоньки – настоящие, возле себя, и их отражения в окне – и ждал, когда в сенях скрипнет дверь и послышатся быстрые шаги. Однажды Миша приехал позже обычного, дело шло к ночи, Сергей уже беспокоиться начал. Ещё с порога выговорил непослушными губами: – Серёжа... Она... Сказала, что согласна. Свою жизнь с моей связать согласна. Сергей улыбнулся. – А ты открыться не решался. Рад за тебя, Мишель. Миша вскинул на него блестящие глаза, порывисто обнял, прижался всем телом, и Сергей почувствовал, как он дрожит. – Пойдём в комнату, – шепнул, осторожно отстраняясь. – Не дай бог, заболеешь. – Ты расскажи, как это произошло, – Сергей передал Мише чашку с чаем, сел на край дивана. На этом диване Миша всегда спал, если оставался надолго. – Подтолкнуло что-то. Разговорились о выборе верного жизненного пути. Я утверждал, что дорогу лучше сердца ничто не укажет, а Катенька посмотрела пристально и сказала: «И людей сердцем искать нужно, если оно зоркое, то и несчастья избежишь. Мне моё сердце правильно подсказало». Так ласково она это произнесла. Я не знаю, что со мной сделалось, Серёжа, подо мной точно земля провалилась. Только опомнился я, когда перед ней на коленях стоял, она повторяет: «Милый мой, встаньте, встаньте, я согласна. Встаньте, я вас прошу» и смеётся и плачет вместе. А я руки ей целую и твержу как умалишенный: «Катенька, Катенька, Катенька», словно одно это слово изо всего русского языка помню, и, кажется, тоже плачу. Миша вспыхнул и поднёс к губам чашку, пряча смущение за поспешным движением. Сергей глядел на друга и думал: быть может, слишком рано он привёл его в общество. Мишель умён, полезен южанам, предан их делу – делу свободы – всей душой. Но ведь он, как никто умеющий жить, любящий жизнь, пропускающий её сквозь себя со всеми трудностями и невзгодами – рискует погибнуть так же, как любой из них. Прав ли был Сергей, год назад открывший порывистому Мише тайну о существовании общества? И станет ли он теперь выбирать между чувством и долгом, как это делали герои старых классицистических пьес? Надо полагать, сплетёт воедино две несоединяемые нити, он ведь не способен предпочесть одно другому, особенно если и то, и другое одинаково дорого ему. – Миша, – позвал Сергей, решив, что отступать некуда и невозможно. – А что же общество? Миша поставил пустую чашку, пересел к Сергею на диван, удивлённо переспросил: – Общество? Ты боишься, что я отстану от нашей цели? Нет же, и в мыслях не было! – Мишель, я предупреждал тебя ещё перед тем, как принял и впервые привёл на контракты. Наша деятельность объявлена вне закона, если нас раскроют, несдобровать всем хоть сколько-нибудь причастным. Я не сомневаюсь в тебе, но подумай – то ли это будущее, которое ты хочешь дать Кате. Она согласна стать твоей женой, но согласна ли стать женой заговорщика? Представь, что с ней сделается, если тебя постигнет уготованная государством участь. – Зачем ты так говоришь? – Миша нахмурился почти жалобно, поморщился, как если бы ему нарочно ткнули в палец булавкой. – Ты разве не веришь, что всё получится так, как этого хотим мы? – Верю, – тихо ответил Сергей. – Но помню и об ином исходе. Я не хочу, чтобы потом тебе было больно. Больнее, чем может стать сейчас. Миша придвинулся близко-близко, заглянул в глаза – Сергей увидел в их глубине своё крошечное отражение. – Не бывать этому, Серёжа. «Тебе трудно отпустить меня, а мне тяжело расставаться. Ты просишь бога уберечь меня, чтобы со мной не случилось несчастья, а я боюсь оказаться хуже, чем ты обо мне думаешь. Я знаю, ты смотришь вслед, когда я уезжаю. Но я всегда буду возвращаться к тебе, где бы я ни был».

* * *

– Да что же это... – Миша схватил со стола злосчастное письмо и перечёл в третий раз, словно никак не мог поверить, что глаза его не обманывают. Это не помогло – отшвырнул листок, вновь заходил по комнате. – Maman сама высказывала желание видеть меня женатым и устроить мою семейную жизнь как можно лучше. И что теперь? – Мишенька, милый, – позвал Сергей, терпеливо ждавший паузы в Мишиной расстроенной тираде. – Объясни, что случилось, я ничего не понимаю. – Ты... Ой, и правда, я ведь не сказал. Вот, возьми, – он отдал Сергею крупно исписанный лист бумаги, а сам отошёл к окну, зябко обхватил себя за локти. Сергей прочитал, поднял на Мишу вопросительный взгляд, ожидая разъяснений. Тот вздохнул, собираясь с мыслями, заговорил, не оборачиваясь: – Это письмо – ответ моего родственника на мою просьбу отписать родителям и спросить их. Я сам писал им раньше, просил благословить на брак с Катенькой, маменька ведь ещё год назад говорила, что хочет помочь мне устроить моё будущее. А теперь? Уже второй раз родители намекают, что я легкомысленный, неприспособленный к серьёзной жизни, наивный мальчик, и разрешения давать не намерены. Им позволительно иметь подобное мнение о  сыне, но ведь не так давно они считали иначе! Серёжа, хоть ты скажи мне как есть, – он по-прежнему стоял к Сергею спиной, но явственно было слышно, как дрожит его голос. – Я и вправду так бестолков, как обо мне думают родные? – Миша, – Сергей поднялся, приблизился к нему сзади, развернул за плечо. Миша вскинул глаза, негромко, но требовательно повторил: – Скажи. – Ты действительно думаешь, что я назову тебя недалёким? Мишель, выслушай меня. Быть может, и я окажусь в чём-то неправ, но... Твои родители любят тебя и желают тебе только добра. Если они утверждают, что ты недостаточно ответственен для такого серьёзного шага как женитьба, это вовсе не означает, что они хотят тебя обидеть. Мне неизвестен ход их мыслей, но что, если им нужно некоторое время для обдумывания твоих намерений? Ведь ты рассчитывал на скорый ответ, притом благоприятный. Миша слушал, неотрывно и почти строго смотрел Сергею в глаза. Завиток рыже-золотых волос спереди своенравно выбился и торчал вверх как знак немого вопроса. Сергей, едва удержавшись от улыбки, протянул руку, аккуратно пригладил Мишины волосы. Тихо закончил: – Для родных ты навсегда останешься младшим, так уж сложилось. Если ты чувствуешь, что и Катя, и ты со своей стороны готовы... Миша наконец перебил его: – Серёжа, если бы я не был готов, я и не писал бы родителям! Или ты думаешь, что наедине с Катей мы беседуем исключительно о посторонних и возвышенных предметах и никогда – о практических? – Конечно, нет, – Сергей вздохнул про себя. Избыточное терпение не являлось Мишиной добродетелью. – Я просто хотел сказать, что могу помочь тебе уговорить родных благословить ваш брак. Миша замер на мгновение, перестав стискивать локти. Солнце вышло из-за облаков, вспыхнуло искорками в его глазах. В комнате заметно посветлело. – Не стану обещать впустую, но стоит попробовать. – Серёж... Если ты поможешь, я тебя до конца жизни благодарить буду. У Миши подергивались уголки губ. Не понять было, засмеётся он сейчас или заплачет. Сергей взял его за руки, легонько сжал: – Не убивайся так раньше времени. Ещё ведь не всё потеряно, правда? Миша кивнул и улыбнулся. Слабо, неуверенно, но всё же улыбнулся. У Сергея камень с души свалился, не камень даже – увесистый валун. Из тех, что падают в горах при обвале и с гулким плеском скрываются в реке, увлекая за собой другие.

* * *

В день, когда пришло второе письмо, они оба сидели дома – Миша что-то искал в своих бумагах, зачёркивал, приписывал, исправлял, Сергей ходил по комнате, рассеянно покачивал часами на цепочке, то и дело выглядывая в окно – за ним должен был зайти кое-кто из младших офицеров, недавно принятых руководителем Васильковской управы в общество. Ушёл и порядочно задержался, вернулся, когда на верхушки деревьев уже опускались предзакатные лучи. Миша так и сидел на диване, где для удобства разложил бумаги в известном ему одному порядке. Сергей сразу, как вошёл, почувствовал неладное, позвал его. Миша не ответил, Сергей приблизился и только теперь увидел, что он плачет. Беззвучно, просто из-под опущенных ресниц одна за другой срываются слёзы. Почему-то это было страшно. – Что случилось? – очень тихо спросил Сергей. Помедлив, аккуратно сдвинул Мишины записи, сел рядом. Всё так же молча Миша отдал ему распечатанное письмо, безвольно сложил руки на коленях. Сергей прочёл. – Значит, снова отказ? Миша кивнул. И вдруг разрыдался, да так, что ещё с четверть часа ни слова сказать не мог. Будто внутри у него взвели курок и держали, долго, напряжённо целясь – а потом дрогнул палец и сорвался внезапный, и оттого ещё более оглушающий выстрел. Сергей не знал, как его и утешить. Дал Мише выплакаться, погладил по взъерошенным огненным вихрам, ненавязчиво обнял за плечи – чтобы свободно отстранился, если не захочет, чтоб его трогали. Миша не отодвинулся, наоборот, прижался к нему, накрыл Сергееву руку на своём плече мокрой от слёз ладонью. Так прижимался, пока был ещё маленьким, Ипполит, когда приходил к старшему брату с какой-нибудь детской бедой. Да и теперь ещё иногда так делал, правда, редко. А Мишина беда была совсем не детская. Миша ещё вздрагивал под его рукой, часто вздыхал, стараясь успокоиться, а Сергей раздумывал, чем можно поправить дело. Решил, что ответ на пришедшее письмо они напишут вместе. Неясно было, чего не хватало Мише, чтобы убедить родных дать разрешение на брак. Неужели в семье так обиделись, что младший сын посватался, не посоветовавшись с ними? Мишель поспешил, конечно, с этим. Но в таком случае плохо же знают папенька с маменькой Мишин характер! И нужно было выбрать из всех решений наихудшее – запретить жениться. Миша страдает, потому что не знает, как объяснить Катеньке сложившуюся ситуацию, и продолжать оттягивать тяжёлый разговор для него мучительно. Катенька ждёт, когда за предложением последует и всё остальное, и имеет на это полное право после того, как Миша с такой горячностью признался в своих чувствах. Родные Catherine заняли выжидательную позицию и рано или поздно начнут намекать, что она беспричинно засиделась в невестах. Да, Мише было из-за чего разрыдаться. – Серёжа, – сипло позвал Мишель, осторожно высвобождаясь из его объятий. – Мне ехать нужно... Что бы там ни произошло. – Куда ехать? – Сергей взглянул на него. Тёмные глаза блестят почти лихорадочно, по лицу расползлись некрасивые красные пятна. Протянул руку, тронул ладонью лоб – горячий. С Мишей всегда так было, если сильно нервничал. Сергей каждый раз беспокоился, не заболел бы он. – К Пестелю. Бумаги отвезти. Я и без того задержался, – Миша покосился на письмо, собираясь забрать (что он хотел сделать-то? В огонь бросить?), но опомнился и непроизвольно отдёрнул пальцы, как если бы исписанный листок мог обжечь. Сергею не хотелось его отпускать. Он знал, что сейчас Миша загонит лошадь в попытке унять быстрой скачкой бессильное отчаяние. Ему трудно бывало придавить, скрыть в себе сильные переживания, вот и давал эмоциям выход, забывая, что в дороге запросто случаются разного рода несчастья. – Под вечер? Подожди до утра. Дело ведь не срочное. – Нет, я поеду. Он ведь к отъезду готовится, ему многие бумаги могут пригодиться. Я скоро, может, уже к утру вернусь. Миша прерывисто вздохнул и принялся собирать свой «саквояж с корреспонденцией», как он шутливо именовал портфель с документами. Сергей принёс ему стакан с водой – не спрашивал, знал, что нужно. Миша поблагодарил взглядом, осушил стакан в несколько мелких глотков и поднялся. – Пора. Сергей вышел на улицу проводить. Миша обнял его на прощание, заглянул – глаза в глаза – точно запомнил для себя что-то, и уселся на лошадь. Сергей придержал поводья: – Миша, не гони. – Что? – Я говорю, не гони. Не дай бог, в дороге что случится. Ты понимаешь, о чём я. Миша понимал. Виновато глянул сверху вниз, протянул руку в белой перчатке, поймал его ладонь и попросил: – Не бойся за меня. Я не погибну во цвете лет, упав с лошади и убившись насмерть, – и грустно улыбнулся. – Слово чести. – Как же за тебя не бояться, – отозвался Сергей, медленно отпуская его пальцы. – Ну, в добрый путь. Миша сорвался с места и помчался по ещё не отогревшейся после суровой зимы земле. Обещание держал – не пробовал обогнать резвый мартовский ветер и всё же удалялся быстро, очень быстро. Сергей смотрел ему вслед, пока фигурка всадника не скрылась за поворотом дороги.

* * *

Пёстрой чередой мелькали дни. Двадцать четыре оборота тоненькой чёрной стрелки под прозрачным стеклом карманных часов. Два оборота короткой часовой стрелы. Утро – ночь. Рассвет – закат. Были встречи и собрания в назначенное время. После возвращения Пестеля из столицы долго спорили над сделанными им заметками касательно основных положений Конституции северян и плана общего выступления в середине 1826 года. Ездили на переговоры с поляками. Миша не вполне осмотрительно предложил после переворота отдать им часть территорий, искони принадлежавших Царству Польскому. Поднялся шум. – Ведь это часть их родины, – упрямо заявил он, когда совещающиеся немного утихли. – Оттого, что Россия завоевала эти земли, живущие там не превратились в русских. – На войне вы не были, господин подпоручик, – уколол кто-то. – Завоевали бы самолично эти территории, не раздавали бы их с такой щедростью. Миша вспыхнул в одну секунду. Сергей, опасаясь, как бы он не наговорил лишнего в запальчивости, бесцеремонно дёрнул его за рукав. Комната сотряслась от дружного хохота. Смеялся даже хмурый, недовольный происходящим Павел Иванович. Миша побледнел, потом покраснел и сел на место. До конца собрания слова не вымолвил и вышел первым, не прощаясь ни с кем. Сергей покачал головой, откланялся и поспешил за ним. На него Мишель не обиделся. Заметил задумчиво: – Мне тебя благодарить надо за то, что вовремя в чувство привёл, а не обиду держать. Иначе я бы вправду... ничего хорошего не сказал. Были ещё письма. Разные. Сдержанно-недовольные – из Каменки, холодно-возмущённые – от Мишиной родни. Миша и к Катеньке стал реже ездить, хотя Катя, пожалуй, единственная понимала всю тяжесть его положения и ни в чём не упрекала. А Сергей видел Мишины глаза после того, как приходило новое письмо. Печальные, потерянные. Миша больше не плакал, но внутри него что-то переламывалось, изменялось, и Сергей знал, что подобные внутренние перемены не проходят бесследно. После того как ясным мартовским утром приехал от Пестеля, Миша слёг. Сказалось нервное потрясение. Два дня метался в жару и бормотал что-то бессвязное. Сергей сидел у его постели, смачивал сложенное полотенце ледяной колодезной водой и прикладывал к Мишиной горячей голове. На третий день Мишель начал вставать, на четвёртый уже вновь уехал куда-то. Сергей его и не удерживал – всё равно не смог бы. Как его такого удержишь? – Признайся, как ты университетский курс проходил? – серьёзно спросил он однажды. – Верёвками к ножкам стула привязывали? Миша сначала посмотрел на лучшего друга как на повредившегося в рассудке, а потом расхохотался от души: – Non, Serge, non. Êtes-vous fou! Разумеется, нет. Учиться хотелось, вот и пришлось набираться терпения. Хотя Сергей не удивился бы, если б узнал, что Мишу действительно привязывали.

* * *

В ноябре темнеет скоро. Ночами по оконному стеклу скользили обнажённые ветки, точно неведомый зверь скрёб когтистой лапой, прося укрыть его от пронизывающего ветра. Хотя это был всего-навсего куст сирени, каждую весну распускавший кисти чудных нежно-лиловых цветов. Миша очень любил эту сирень, говорил, у него в Кудрёшках тоже росла возле дома. Только не лиловая, а белая. Сергей засел за переписку некоторых иронически-вольнолюбивых стихотворений – Миша оставил утром, попросив сделать списки. – И прошу тебя, пиши... не так затейливо, – прибавил уже от двери, насмешливо прищурившись. – Ты бы знал, с какими мучениями я разбираю порой твои письма. – Мишель! Но Миша, уже не скрывая бессовестного смеха, снова унёсся куда-то. Сергей любил его смех – звонкий, озорной, как заливистый бубенчик над тройкой. Обещал возвратиться пораньше, а теперь уже дело к ночи. Где этого беса рыжего носит? Сергей неловко подвинул лист, строчки смазались, слились в сущую несусветицу. Раздражённо скомкал испорченную бумагу, отложил перо и услышал, как сзади скрипнула   дверь – тонко и певуче, а потом – не заскрипели даже, а зашуршали половицы. – Миша? Мишель сел напротив за стол, мельком глянул на него и отвёл глаза. Взял первый подвернувшийся лист, скользнул по строчкам и отложил. Спросил бесцветно: – Сергей, ты когда-нибудь в дуэлях участвовал? Никогда Миша его не называл полным именем. И не вёл себя так странно. Что-то случилось, что-то из ряда вон выходящее. Сергей насторожился: – Довелось однажды. Сам я не стрелялся, в секунданты позвали. Зачем это тебе? Миша отозвался не сразу. Скрестил пальцы, покосился на треснувший в тишине свечной фитилёк. Лицо у него словно застыло, посерело, превратилось в маску. Или это так в сумерках казалось? – Меня на дуэль вызвали. Я сказал, что пришлю секунданта договориться об условиях. Хотя это и ни к чему, мы и сами уже час и место назначили. – Какая дуэль, Миша? – Сергею захотелось тряхнуть головой, чтобы избавиться от ощущения ошибочности происходящего. Действительность двоилась. Как будто два лежащих рядом брегета показывали разное время и громко, вразнобой тикали. – Из-за чего? – Из-за Катеньки... У Сергея сделался, наверное, до смешного непонимающий вид. Миша сдержанно вздохнул и объяснил: – К ним домой наведывается некий поручик Лихарёв. Давний друг или дальний родственник – я не спрашивал. Верней всего, в Катю он влюблён, и теперь, когда дело со свадьбой затянулось сильнее, чем допустимо, и я... был вынужден признаться Catherine, что без родительского позволения не могу жениться на ней... Миша поджал губы, стараясь справиться с волнением, и продолжил: – Лихарёв вообразил, что как влюблённый обязан вступиться за честь скомпрометированной отказом Кати. Приехал объясниться со мной, но разговора, как видишь, не вышло. Я наговорил ему всяких резкостей, не помню уж каких, и он в долгу не остался. Кончилось всё вызовом. Определили стреляться завтра, чуть начнёт светать, возле леса, версты за две отсюда. Лихарёв предложил прислать к нему секунданта, но потом раздумал, мол, одна формальность. Миша посмотрел, наконец, прямо на Сергея. Еле слышно попросил: – Согласишься быть моим секундантом? Кроме тебя мне некого позвать. Что он мог ответить? – Если тебя убьют, Миша... – Не убьют, – Мишель упрямо качнул головой. – Меня земля ещё долго продержит. А если и убьют, то хоть глаза будет кому закрыть. Он как будто измывался над самим собой. Губы скривились в злую, противоестественную усмешку, а в глазах – и тени смеха нет, горечь одна. – Если ты завтра погибнешь, как я жить стану? – Ты... Серёжа! – Миша вдруг и сам испугался чего-то, часто заморгал, вскочил с места. – Не погибну я, не бойся. А если бы и умирать пришлось, так на твоих руках смерть самая светлая. Прости меня за эти слова, но для меня это правда. – Не смей, – Сергей поднялся следом, подошёл вплотную. – Не смей так говорить. Миша глянул жалобно, потянулся весь к нему, Сергей обнял его, прижал – к самому сердцу, не иначе. – В следующий раз я тебя в секунданты письменно позову. Чтобы ты лишился возможности смотреть на меня с таким упрёком. – Следующий раз произойдёт не иначе как после моего отпевания. «Твоя смерть – моя смерть».

* * *

Ноябрьский рассвет выдался блёклым. Солнца будто и вовсе не существовало, на сером небе, как на грязной бумаге, отчётливо выделялись силуэты деревьев, точно нарисованные тушью. От земли тянуло холодом. Внешне Миша казался совершенно спокойным, даже руки не дрожали. Только лицо было бледное-бледное, веснушки, и те почти исчезли. Лихарёв уже ждал их вместе с секундантом – совсем ещё мальчишкой, младше Миши, худеньким, нескладным и, уж как пить дать, первый раз присутствовавшим на дуэли. Сергей содрогнулся, сообразив, что распоряжаться придётся именно ему. Нечего делать, проверили пистолеты, отмерили тридцать шагов, как положено. У Сергея мелькнула мысль, что шаги у мальчика-секунданта меньше, чем его. Остановился на тридцатом шаге, обернулся. Да нет, расстояние вышло порядочное. Кивнул Мише: становись, мол. Положил на острое плечо руку, чуть сжал: – Ты обещал, что будешь жив. – Я привык выполнять обещанное. На тридцати шагах меньше вероятность смертельного исхода. А сам побелел весь, губы цветом как пепел стали. Но гордый. Сергей отступил в сторону, покосился на Лихарёва. Тот ничего, к пистолету примерялся. Сохрани тебя бог, Миша. – По обычаю, господа, вы ещё можете помириться перед началом поединка... – выждал немного, но и Мишель, и Лихарёв хранили молчание, и он продолжил. – В таком случае, прошу занять исходные позиции. Выстрел – по счёту три. Раз. Лихарёв подобрался, зачем-то переложил пистолет из руки в руку и обратно. Юный секундант вытянулся в струнку, как на параде. Миша не шелохнулся. – Два. Сергей не узнавал собственного голоса. Это не он, не подполковник Муравьёв-Апостол, отсчитывает последние секунды. За него в стылом предрассветном воздухе отсчитывал кто-то другой. Дуэлянты прицелились. – Три. Выстрелы прогремели одновременно, охнул и согнулся, держась за раненую ногу, Лихарёв. Миша качнулся, и у Сергея перехватило дыхание. Ранен? Нет, по меньшей мере, этого не видно. Миша поймал его взгляд, медленно опустил пистолет, небрежно бросил, ни к кому не обращаясь: – Пустое. Повернулся и зашагал в сторону растущих неподалёку широколапых елей.

* * *

Секундант Лихарёва проявил себя куда ответственнее, чем предполагал Сергей. Не запаниковал, вида крови не испугался, проворно помог раненому устроиться в линейке и повёз его к врачу в город. Сергей и Миша тронулись следом в некотором отдалении. Миша всю дорогу молчал. Пуля его не задела, сорвала с плеча эполет – он плачевно висел на пуговице. Но молчание это было какое-то нехорошее. Как если бы в стакан с водой случайно капнули чернила с кончика пера. Дома Миша снял мундир, окончательно оторвал эполет и с мрачным торжеством показал Сергею. – Оставь, я могу пришить, – Сергей подошёл, забрал у него пострадавшую вещь, унёс в другую комнату. – Буду очень благодарен, – сдавленно отозвался Миша. – Скажи, а рубашки на смену у тебя не найдётся? – Найдётся, а зачем тебе? Мишель... На белой ткани темнело пятно крови. Видно, пуля оцарапала, не опасно, но, скорей всего, плечо жгло немилосердно. Осторожно разорвал рубашку, стёр мокрым платком уже подсыхавшую кровь. Больше Сергей не мог сейчас сделать, нужно было спешить, близились строевые занятия. – Не езди сегодня никуда. Рана не серьёзная, но всё же... Почему не сказал сразу? А если бы кровь пошла сильней? Миша смотрел в пол и молчал. Сергею хотелось встряхнуть его как следует, чтобы сбить неестественную, пугающую неподвижность. Оживить. Но как это лучше сделать, он не знал. Вернулся под вечер, успел наведаться к младшим офицерам, потолковали вполголоса. В доме было тихо и как будто пусто. Но Миша действительно никуда не уходил – лежал в постели, и Сергей чувствовал, что он не спит. Горела всего одна свеча, по углам гнездились странные тени. Миша никак не подал вида, что заметил его приход. Сергей не хотел его тревожить сначала, но потом не выдержал, сел на край дивана, позвал: – Мишенька. Ответа не последовало. И Сергей, выждав с минуту, собрался уже оставить его в покое, как вдруг заметил, что Миша открыл глаза, бездонные в тусклом свете, и сказал что-то. Сергей не услышал – по губам разобрал: – Не уходи. Из-под края одеяла высунулась Мишина ладонь. Что-то рушилось в нём в эти долгие часы. Юношеские ли мечты, надежды ли на любовь. Сергей протянул свою руку – Миша сжал её непривычно холодными пальцами. Это ведь как в старых народных сказках, подумалось Сергею. Перепутье, иначе говоря, крест дорог, и камень с надписями. Направо пойдёшь – богатым быть, налево – женатым, а прямо – смерть. И никто никогда не пытался повернуть назад. Может, и вовсе нельзя этого делать. Богатства они не ищут. Путь налево оказался тернистым, обратной дороги нет. Оставался лишь один вариант. Но кто знает, правда ли смерть из сказок так непобедима? С Мишиного плеча соскользнула ткань не в меру просторной рубашки. Царапина от пули начала затягиваться, кожа под прикосновением была обжигающе горячей. Это ничего. Все раны когда-нибудь заживают.