Aeternitas

У Чонгука – всего лишь бессмертие, способность залезать в чужую голову и становится мертвым. Он молчит о том, что ему уже даже не восемьсот и умирать (как, впрочем, и терять) он устал. От слова «вообще». А вокруг него – будто дети. Все носятся со своими СИЛАМИ, как с конфеткой божьей, а сами не понимают, что прокляты. За что это ему? Чонгук не просил, не умолял, не приносил жертвы. Просто хотел жить. Сгорел в первый раз в собственном поместье в шестнадцать, едва успев вытолкнуть на плавящийся снег почти всю свою семью. А проснулся один. Через год. И потянулось время сонной змеей, неотвратимо, необъяснимо... Моргнул – пронесся год. Проснулся – десятилетие позади, как и не было. Сколько ему сейчас? Давно прекратил считать. Только из-за молчания почти постоянного да нежелания бахвалиться Чонгука ненужным считают. Никчемным. А он любого в мире с ума свести способен. Да только нужно ли ему это? Нет. Он мог бы давно уже уйти. Потому что из тех, своих, рядом никого нет. Потому что один. Потому что устал. Потому что почему-то совсем не собирается из пепла и осколков гнутых, корёженных, душа. Зачем за кого-то хвататься? Все уйдут, уснут, утекут сквозь пальцы. Зачем кого-то выделять? Но сердце-то глупое по-прежнему, ноет где-то внутри. Ждет. И чего ждет, если мир все давно за него решил? Не смотря на все мысли и зароки самому себе, все же появляются в жизни Чонгука новые и новые люди – темноглазый, загадочный Ким Тэхен, хмурый, но добрый внутри Мин Юнги, улыбчивый и ребячливый Пак Чимин, солнечный и немного наивный Чон Хосок, милый разрушитель Ким Намджун и красавец-повар Ким Сокджин. Команда из них, конечно, так себе. Все думают, что ему шестнадцать ещё, за лицо детское всерьез не воспринимают. Но он-то знает, что в итоге один останется. Так всегда было. И все равно жилы рвет, пытается помочь, утешить, убедить, обнять. Зачем? Может, от того и не совсем зачерствел еще, что такие дети рядом – игручие, с неуемной, кипучей энергией, прямолинейные, с огромным теплым сердцем. Чонгук хоть и не выглядит старым, с ними рассыпается на песчинки весь, а потом воедино собирается раз за разом. Может для того и живет? Успокаивать плачущего Чимина. Бодрить грустного Хосока. Готовить обед с Сокджином. Забирать обломки из рук Намджуна. Улыбаться напакостившему Тэхену. Обнимать хмурящегося Юнги. Может, это и есть его существования цель великая? Не проводить со слезами на глазах, а понять, научить, подтолкнуть? Принять? Потому что себя принять, изменчивого, давно в дерьме утонувшего, не получается. Простить не выходит. И глаза слезятся от ветра, когда наблюдает за ними, зареванными, хмурыми, загадочными, красивыми, разрушающими и солнечными. От ветра, да. Они смогли принять друг друга. С недостатками их всеми, кривостями, пошлостями и темными пятнами в прошлом. Со стороны ведь виднее. Может, и он когда-нибудь кладбище за плечами отпустит. Простит и им и себе ненависть. И что не успел… И кричать внутри каждый раз перестанет, когда кто-нибудь посмотрит восхищенно, едва не молясь. Были и такие. Кого успел. А сегодня, в такой тихий день о грусти само собой думается, хоть вроде и повода нет. Нет, зовут. Пора. Работа не ждет. И не важно совсем, что Чонгук немножко бессмертен, читает людей, как стенды рекламные, и может обратиться любым за двадцать четыре часа до смерти. Не важно. Когда рядом улыбки и крепкие рукопожатия тех, кого он спокойно может назвать таким константным и теплым, но одновременно неуловимым и недолговечным словом «друг».