revolution in my soul

— всё ещё хуебесов ловишь? — егор прикрыл балконную дверь, подошёл к олегу и приобнял его сзади, накрывая голые сутулые плечи телогрейкой и стараясь не сильно наваливаться, чтобы не вдавливать своим весом в перегородку. олег тяжело покачал головой и затянулся из почти потухшей сигареты. было неспокойно. олег по своей натуре человек ранимый, и абсолютно любое слово может ранить похлеще абсолютно любого ножа. как-то ему сказали, что он никчемный, и все его жизненные силы, хорошие мысли и мотивация продолжать нести в этот мир прекрасное улетучились. это можно было сравнить с кровью из сонной артерии: если она брызнет — у человека нет шансов. их не осталось и у олега. на любую фразу аля "олег, ты не в порядке, ты орал в шкафу до двадцати пяти, а теперь сидишь и выкуриваешь пачку в день, может, стоило бы обратиться за помощью?" он довольно-таки злобно отнекивался, мол, отьебитесь, какие у советского человека проблемы, хотя эта рана переросла в нарыв и была на стадии нагноения: олег был точно не в порядке. несмотря на всю свою чувствительность, он был силён духовно, но когда его накрывало с головой, он не выдерживал и кричал, душераздирающе плакал, разносил всё в квартире и делал абсолютный бардак, но, благо, у него был человек, который сначала подлетит к нему и обнимет со спины, погладит по голове и просто заставит выпить воды и лечь спать пораньше, а потом уже примется это всё убирать, потому что понимает, что для олега это важно. егор. олег очень долго боролся с непринятием, которое сидело внутри и добивало окончательно, но, понимая, что такого проницательного человека в его жизни он просто не найдёт, он схватился за егора, как за спасательный круг и ему было очень стыдно, что тот никак не мог отблагодарить этого человека. он часто говорил об этом самому егору, на что тот лишь отмахивался и говорил, что это его обязанность напрямую и целовал в лоб, подтверждая свои слова действиями. с одной стороны, это в некоторых случаях здорово помогало и про все невзгоды удавалось забыть на определённое время, но, как известно, жизнь циклична и после вознесения приходил упадок. ну просто день блядского сурка, а не жизнь. но олег, кажется, запомнил до конца своих дней, как егор увидел его в подобном состоянии в первый раз. тогда он грозился разнести этот самый шкаф, в котором пел, в щепки, на что егор взял его за руку, немного сжал и заглянул из глаз да прямо в душу: — так давай же сломаем его, чтобы он тебя больше не ебал. треск лакированных досок и лязг двух монтировок стоял у судакова в ушах по сей день, зато какое же облегчение он почувствовал, когда убил вместе с этим шкафом большинство его обид и горечи, что отобразились в заключённые в стенах серванта крики. после этого они выбрасывали хлам из балкона и растаскивали его по мусорникам, и блеск в глазах олега так же быстро померк, как и зажёгся, потому что и без злосчастного шкафа проблем в жизни было откровенно дохуя. как-то егор посоветовал ему выразить свои чувства на бумаге, но олег понял заранее, что дело дрянь и принёс егору уже обрывки этого самого белого листа. не помогло. он перепробовал тучу других способов расслабиться, но все они были как пластырь на открытый перелом, следственно, самым эффективным способом оставалось тепло летовского тела, и без всяких контекстов: любовных утех егор не требовал, потому что знал, что олегу это нахуй не сдалось, да и самому не очень-то было и нужно. для него было главным привести состояние судакова в порядок, а потом уже думать о своих интересах, не в этом ли весь смысл? сейчас же егор стоял позади олега и тщетно пытался согреть его, ну вот какой дурак выпрется в два градуса мороза в одних лишь спортивках курить на балкон? только манагер. он был достаточно красив даже в этих растянутых штанах егора с кислотно-зелёными лампасами и спиной в синяках, оставленные в следствии активных ударов ею же о косяк кровати, когда олега накрывало. другого выхода, как покрывать свои лёгкие дымовой завесой и приносить себе вред, просто не было. — как же я заебался... — олег затушил окурок о бетонное основание и бросил его в банку из-под горошка. — ты себе не представляешь. — как же не представляю, если я наблюдаю эту поеботу каждый день, а? — егор погладил судакова по небритой скуле и обнял крепче, отчего голова олега переместилась на его плечо. — тебе нужно пережить этот момент, мы все сейчас в абсолютно глубокой жопе. — я уже погряз в этом болоте по уши, да всё никак не выберусь. — выберешься, блядь. если я говорю, значит выберешься, как будто ты не знаешь, что я никогда не вру. — не врешь, безусловно. но мне, знаешь, хотя бы ненадолго забыть об этом всём, как страшный сон... — я уверен, что я смогу сделать так, чтобы это получилось, потому что какой из меня тогда спутник жизни? — егор погладил его по запястью и бесстыдно достал из кармана олега красно-белую пачку "столичных", вытягивая зубами последнюю сигарету. — ты же вроде не куришь? — нет, но на что не пойдёшь ради светлых умов? — егор ухмыльнулся и зажёг спичку, взятую из подоконника, тут же прикуривая себе. дым вышел из его рта аккуратными кольцами. — подвинься ближе. — зачем? — сейчас узнаешь, — он прислонился к олегу почти вплотную, глубоко затянулся и поцеловал олега, отдавая ему горечь советских сигар. тот даже не закашлялся. — ну всё, поплыл товарищ, — летов бархатно рассмеялся и провёл рукой по спине судакова, переместив её на его ягодицу, отчего тут же получил болючий щелбан по локтю: — ну и стыду-ух, — впервые за всё время олег соизволил искренне рассмеяться и угодить в цепкие объятия егора, из которых точно не хотелось освобождаться. наконец-то он поверил в себя.