Я, но лишь бы не ты

      Ночь. Дождь. Дым от сигареты       Вдаль уводят следы       Ухожу гулять со смертью       Я, но лишь бы не ты

             Море шелестело, лениво накатывая на берег, украшая песок пляжа белой пеной и снова откатываясь назад. Морю, залитому солнечным светом, было, в общем-то, все равно, как и всем остальным. Даже белозубо улыбающийся бармен, протиравший бокалы, глядел с исключительно напускным, профессиональным радушием. Вот улыбался искренне, но чему именно — тут уже было все равно Инге.       Она стояла на открытой террасе бара, смотрела на море, на солнце, и все бездумно крутила на пальце тоненький ободок кольца.       Солнце, море, пляж. О чем еще можно мечтать, правда? Она и не мечтала раньше, до тех пор, пока для мечтаний не стало поздно. Никаких переходных стадий, раз — и сразу поздно.       — Налейте... чего-нибудь, — попросила Инга бармена, наконец отвернувшись и сев возле стойки.       По лакированному дереву проехался стакан, остановился перед ней. Таблетки скатились в золотистую жидкость, утонули, медленно растворяясь. Инга поболтала стаканом и выпила — залпом, одним глотком, будто самое важное в жизни лекарство. Сладковато и горько. Впрочем, какая разница, если это лекарство — последнее?       — Вот это ты зря, — хрипло сказал кто-то рядом. — Есть разница.       Щелкнула зажигалка, блеснув на солнце хромированным боком. Потянуло дымом — крепким, сигарным дымом. Инга покосилась на неожиданного соседа... соседку. Странно, только что никого рядом не было. А вот, сидит же женщина: загорелая до тусклой бронзы, с усталым, все понимающим взглядом.       — Это поначалу кажется, что все, солнце без него не светит, — продолжала женщина, разглядывая тлеющий кончик сигары. — Жизни не жалко, ничего не жалко. Потом проходит, удивишься, как быстро.       — А...       — Нет, не на своей шкуре испытала, — невесело рассмеялась женщина, не дав возразить. — Думаешь, что бы он сделал, окажись вот так?       — Ну... Наверное... — Инга повертела в руках пустой стакан.       Что бы он делал. Наверное, горевал бы, да. И пил — много, глухо, забивая боль. Первое время. А потом...       — Помнил бы, — слова слетали с губ сами, Инга не хотела — а говорила, будто роняя редкие, тяжелые слезы, которые не проронила на похоронах, еще не веря. А здесь, в этом солнечном раю, куда они должны были полететь вдвоем, места слезам не нашлось — до этой самой минуты.       — Помнил бы, — как помнила она, садясь на свое место в самолете и глядя на пустое кресло рядом, помнила, проворачивая в очередной раз тонкий ободок на пальце. — И жил дальше.       Слезы хлынули тропическим дождем — бурно, часто капая на стойку, разбиваясь о лакированное дерево и собираясь крошечными лужицами. Запоздалые, ненужные уже слезы, которые бармен смахнул тряпкой, не прекращая весело скалиться.       — Вот именно, — согласилась женщина. — Жил бы дальше. Мой живет. А ты чего?       — Йя-я... Я...       — Дуреха ты. Совсем как я была. Иди умойся, что тут сырость разводишь.       Инга кивнула — будто не ей только что было все равно. Встала, выронив стакан, зашагала послушно, не видя, каким взглядом проводила ее женщина. А та глотнула сигарного дыма, покачала головой.       Сколько их было, таких, и не важно, кого. Сколько рыдало ночами, прежде чем сделать шаг за порог, за которым уже ждали. Ждали и улыбались задорной усмешкой вечно оскаленного черепа. И ждала она, надеясь, что однажды...       Однажды найдется тот, кто понравится ему больше. Кто займет ее место.       Если бы не эти слезы...       Дым тек по террасе, шелестело море — вот уж кому было все равно на чьи угодно слезы. И кто тут еще дуреха? Потянувшись за пустым стаканом, женщина поставила его обратно, выдохнула:       — Наливайте, барон.       Золотистая струя хлынула в стекло, поймав и растворив заблудившийся лучик солнца. В туалете кого-то рвало. Самди улыбался, ром горчил — впрочем, как и всегда.