Ветер

Несчастная любовь — это наверное единственное, от чего все люди страдают намного больше, чем от похмелья.  Из кинофильма "Крем"

— Ты мне нравишься.         Робко произнесла Макс, и эти слова унёс ветер.         Она всё-таки набралась смелости, чтобы сказать правду. Наконец-то.        Мэйфилд смотрит на Одиннадцать, терпеливо дожидаясь ответа. Если Макс когда-нибудь попросят описать то, что разбило ей сердце, то она наверняка опишет эту картину: широко распахнутые глаза, в которых совершенно ничего нет, кроме непонимания происходящего и открытый рот. Большего не дано. Дураку понятно, что рассчитывать здесь не на что, и пора бы сворачивать вещи, и бежать куда подальше (к влажной подушке, например).        Рыжую бестию трясёт и опаляет жаром. К горлу подступает ком, и оно чешется изнутри. В голове каждую секунду повторяется только одно: «пиздец». Максин знает какой должен быть исход, но всё равно решила, что рассказать правду стоит, хотя бы для того, чтобы сбросить груз с плеч, ведь видеть Оди, особенно с этим чёртом Майком – мучительно. Ей просто необходимо было избавится от тяжеленной гири на груди, дабы, наконец, суметь выплыть на поверхность.        Хоппер всё ещё молчит, и это пугает Макс. Она не может предугадать реакции, однако так или иначе знает, что её чувства сегодня будут выплаканы в подушку. Мэйфилд готова, правда готова к отказу. И всё же выражение лица её, кажется, уже бывшей подруги пугает и делает больно. В нём только огромное непонимание, а в глазах вместо счастливого огонька стоит вопрос: такое вообще бывает?  — Не рассказывай это никому, — твёрдо проговаривает рыжая бестия, хватая Одиннадцать за плечи, сжимая их, и лихорадочно спрашивает. — Слышишь? Вообще никому! Будь то Майк или твой отец. Поняла?        Макс получает кивок и расслабленно прикрывает веки. Худшее позади. Наверное.  — Окей... — устало выдыхает Мэй. Её взгляд немного притуплён — Я знаю, что я тебе не нравлюсь и всё такое, но...        Её перебивают.  — Ты с ума сошла? — этот вопрос заставил болезненно сжаться лёгкие Макс и на пару секунд перекрыть доступ к кислороду. Это прозвучало так резко и грубо, что будь бы рыжая бестия помладше, то, наверняка бы, расплакалась. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего.         Одиннадцать всегда была хрупким, невинным и нежным цветком в глазах Макс. Она словно роза. Но у каждой розы есть шипы, об которые больно колоться. «Кто её этому научил?» — задала себе вопрос Мэйфилд, и он тут же растворился в голове. Видеть спину Одиннадцать и то, как сжимаются её кулаки после всего, что сейчас произошло – очень неприятно. Этот фрагмент её жизни навсегда останется в голове и выйдет в глубокой-глубокой старости (если вообще выйдет).         Макс оставили как ненужную, отслужившую своё, детскую игрушку.  — Пиздец.