Часть 1
15 декабря 2020 г., 14:16
Infinity - Jaymes Young
***
Чимин сбегает вниз по ступенькам, и, задыхаясь, без стука влетает в кабинет отца. Граф недовольно косится на него, но лишь поджимает губы. — Мы правда переезжаем? — только и выдыхает парень, на большее у него сейчас и сил нет. — Возьми себя в руки, — раздражённее обычного бросает отец, вновь утыкаясь в документы, — это давно решено и ты не сможешь ничего изменить. Младший чувствует, как ком подступает к горлу, но из последних сил держится. Он не будет плакать. Только не здесь. — Я понял, — кивает он, прикрывая за собой тяжёлую дверь, и опять срывается на бег. Чимин видит, как в гостиной мать замахивается на кухарку, что не может найти старый сервиз. Видит, как несколько рабочих грузят в экипаж пианино, пережившее, кажется, ещё их деда. Видит, как котёнок в саду удивлённо оглядывается, не понимая откуда столько незнакомых и больших людей вокруг. Чимин видит жизнь. То, что было раньше, и что останется после. Только вот он не хочет, оставлять всё это позади, не хочет забывать нежный, чуть слышный звон колокольчиков, переливающихся где-то под сердцем, и эхом разносящихся по всему телу. Это не то, с чем хочется прощаться. С таким вообще прощаться нельзя, негласным правилом где-то в глубине души запрещено. Парень вылетает за ограду поместья, носком туфли цепляясь за мостовую и чуть не падая. — Осторожнее, молодой господин, — дворецкий ловким движением подхватывает Чимина за талию, не позволяя упасть. — Да, — тот небрежно кивает, поднимаясь на ноги, — скажи, когда мы уезжаем? — Ваша матушка заказала экипаж, он прибудет менее, чем через час, господин. Времени мало, слишком мало, как и воздуха, но парень бросает слуге слова благодарности и тут же исчезает за поворотом. Утро раннее, на улицах ещё не очень много людей, и Чимин, словно чёрная кошка в своём строгом костюме, проскальзывает под мост, что тянется через город вдоль всего побережья. Мягкие волны тихо шуршат, холодными языками подползая к ногам парня, обутым в дорогие туфли, что матушка купила ему на ярмарке в прошлом месяце. Солнце ползёт вверх, в очередной раз напоминая о быстротечности и хрупкости времени, потраченного впустую, лучами играет с водной гладью, золотистым переливающейся. Так красиво и так жестоко, чтобы быть реальностью, с которой приходится расставаться. Это неправильно, чертовски неправильно. Но вот нежная мелодия раздаётся где-то в висках парня. Колокольчики. Его, чиминовы колокольчики, перезвон которых каждый день дарил ему соулмейт, стоит только ступить на горячий песок, прикрыть глаза и вслушаться в шум волн, позволить им щекотать голые пятки. Тогда можно наслаждаться этим отдалённым звуком, тянущимся откуда-то из-за горизонта, хоть до самого вечера, пока матушка не спохватится и не пошлёт за молодым графом горничную. Она знает, где найти Чимина, но никогда не торопит его, даёт время. А отец не дал, даже часу не оставил. Парень заходит в море по самую щиколотку, тут же чувствуя, как холодная вода наполняет обувь, и чуть ёжится. — Прости, — шепчет он своему соулмейту, такому далёкому, которого никогда не видел, да и вряд ли сможет хоть когда-нибудь увидеть теперь, но почему-то самому родному и любимому из всех людей на целом земном шаре, — прости, прости меня, — задыхается. Наконец Чимин даёт волю слезам, что горячими дорожками сбегают по его щекам и падают, растворяясь в прохладной морской пене, словно все надежды и мечты юного графа. Хочется сказать очень много, хочется кричать, срывая голос, а потом кричать беззвучно, или рисовать на песке узорчатые буквы. «Я не знаю тебя, но уже бесконечно люблю. Я не знаю тебя, но так жестоко подвожу. Прости. Мне правда жаль» Он всхлипывает в последний раз, поднимая взгляд на слепящее солнце. Слишком яркое, чтобы понять всю трагедию одного маленького сердца. Слёзы всё льются, но уже и не понять, то ли это от бесконечного стыда и разочарования, то ли из-за жгучих лучей светила. Парень спешно утирает их рукавом камзола, оборачиваясь. Горничная кивает, слабо улыбаясь, и Чимину даже на миг чудится, словно она понимает. Такой пустой и печальный взгляд может быть только у человека, что однажды и навсегда похоронил в душе сладкий перезвон любимых колокольчиков. Граф и служанка поднимаются на мостовую и молча направляются по, кажется, стеклянной из-за вчерашнего дождя и луж брусчатке в сторону поместья, где экипаж со старым пианино уже готов к отбытию, дабы навсегда стереть дорогу назад. Они идут, постукивая башмаками, и Чимин задыхается, всеми силами вслушиваясь в последние нотки в своей голове, тающие с невероятной скоростью, и вскоре затихающие совсем. И навсегда. Не разобрать уже, туман ли опустился на город, или это в заплывших от тихих рыданий глазах парня мир окутан мутной пеленой, однако уже лишь в дорогом экипаже он будто бы просыпается ото сна. Они проезжают по той самой мостовой, где чуть ниже есть каменная, обросшая мхом лесенка, ведущая к самому пляжу, куда не пристало ходить господам. Чимин вздрагивает, замечая в окошко вздымающуюся волну, они раньше никогда так не бушевали, и, то ли в порыве отчаяния, то ли наоборот глупой надежды, он срывает с камзола позолоченную брошь с эмблемой семьи Пак, и швыряет в самое море. Мать тут же хватает его за руку, что-то возмущённо кричит, но парень её не слышит. «Прости, прости, что не дождался» — в голове. И никаких колокольчиков.***
Все кроссовки забиты песком, но Хосоку плевать. Ветер треплет пушистые волосы, раскиданные по лицу от быстрого бега, и вплетает в них солёные морские капли. Грудь парня вздымается, он судорожно глотает ртом воздух, остановившись всего на секунду, чтобы вновь сорваться в дикой гонке. Даже и не замечает, как новенький смартфон выскальзывает из кармана джинс и тут же вязнет в прибрежном песке. Нет времени останавливаться. Голова разрывается от шумов машин и криков людей, что остались там, выше, на шоссе, но только единственный звук Хосок слышит так отчётливо, что хочется выть. Нежные колокольчики пугливо, будто бы сами никак поверить не могут, сплетаются в самую волшебную в жизни мелодию. Ноги парня заплетаются, он спотыкается, падает и летит носом вперёд, отплёвываясь от забившегося теперь и в рот песка. Он окидывает взглядом дикий пляж, уже почти весь заросший, гору камней, бывшую, наверное, когда-то лестницей, бесконечно далёкий горизонт. Хосок поднимается и чувствует, как что-то острое впивается в ногу. Ржавая брошь, быть может, века девятнадцатого, слабо поблёскивает на ладони, а звуки в голове, кажется, достигают своего апогея. Парень чуть закусывает губу, разбирая инициалы «П. Ч.» на украшении. Почему-то он даже не сомневается. — Прости, — шепчет, прикалывая брошку на футболку и разворачиваясь спиной к шуршащему морю, направляется к машине и родителям, от которых так внезапно убежал, лишь заслышав слабый перезвон. Хосок подбирает телефон и отряхивает его от песка, улыбается семье, что-то шутит, забирается на заднее сиденье и прикрывает рукой край футболки, пальцами скользя по чужим-родным инициалам. А в голове всё одно: «Прости, что заставил столько ждать»
