За пределами каюты

Нелюбимый мной хруст снега под ногами я услышал поразительно поздно. Близилась середина декабря, а земля, как заяц, сменила свою окраску только сейчас. Странно, что я обратил на это внимание: еще с незапамятных времен я невзлюбил зиму, поскольку аккурат тогда морская пучина замерзает. В ряд выстраиваются оставленные ждать своего часа корабли, глядеть на которых для меня было сплошным страданьем. Все рождественские причуды казались мне глумлением, направленным только против меня же. К этому времени я все же успел возвратиться домой, однако даже после длительной разлуки он не стал мне родным. По правде говоря, относился я к нему хладнокровно, ибо вплоть до отставки моя нога переступала порог условного моего дома только зимой, когда моя работа никому не была нужна. Я оставался наедине со своим отражением в проклятом хрустальном стакане, отливавшем багровым оттенком. Чуть ли не целый день посвящал я себя своим относительно кратким запискам. Они сопровождали меня всю мою морскую жизнь, лежа в маленькой резной шкатулке, которую я брал с собой в самую первую очередь. Обладая приобретенной вместе с остальным опытом блестящей, хоть и кратковременной памятью, грех был бы не воспользоваться ею. А потому все свои мысли и видения были запечатаны в этой потертой временем шкатулке. С доктором я со дня своего отъезда больше не общался, хоть и горел желанием написать ему хоть пару слов, однако я задавался вопросом: о чем я смогу рассказать в двух словах? Мыслей было либо слишком много, либо ничтожно мало. Едва ли светлый комок солнца выходил из-за горизонта, бросая кровавые лучи на мой лик, я предпринимал тщетные попытки написать хоть что-то дельное. Но всякий раз пазл в голове никак не желал складываться, и я попросту откладывал это дело до следующего дня в надежде на прилив вдохновения. Все свои дни я проводил дома, изредка выходя на улицу, дабы полюбоваться выстроенными в ряд шхунами и вздохнуть с искренней печалью. Был я томим тоской по морю, даже невзирая на ее жестокие игры, весь ужас которых мне пришлось почувствовать на себе в своих сновидениях. Так хотелось вновь услышать родной звук моря, что означал биение волн о корму корабля. Запах соли и отваги, некогда остававшийся со мной на протяжении нескольких часов, не ощущался уже несколько месяцев. Я истосковался по родному морю, ведь оно единственное понимало меня лучше всех. Не считая доктора. Ввиду сильного волнения из-за отсутствия его весточек, сон смог торжественно побороть мой страх лишь к рассвету. Однако, увы, он снова оказался мимолетным: меня разбудил громогласный стук в мою дверь. Нужно же иметь такую наглость — барабанить ранним утром! Подготавливая свою речь, которую готов я был высказать недоумку о его нахальстве, я открыл злосчастную дверь и увидел перед собой еще совсем юного гонца, некогда принесшего мне одно из писем доктора и с сильным румянцем на щеках ушедшего с глаз моих долой. Я ненадолго смягчился, поскольку его приход с точностью мог означать, что это письмо от Дэвида. Выхватив его их рук мальчишки, я хладнокровным взором проводил его и тут же прикрыл за собой дверь. Сердце неистово мечется, так и норовит выскочить наружу в предвкушении прочитать долгожданное письмо от человека, раздумья о котором изливались в моей голове нескончаемым водопадом. Невольно я почувствовал и упрек в свою же сторону, ибо из-за неуместной спесивости никак не нашел подходящего случая, чтобы написать доктору. Чуть мятый моими же дрожащими руками пергамент был легче перышка, однако ныне стал для меня самой весомой вещью.

«Достопочтенный Александр,

Пишу вам с приятными, по крайней мере, на мой взгляд, известиями. В четверг (то есть, уже этим днем) этой же недели состоится бал, на который приглашены мы с вами самим сквайром. В качестве благодарности он желает вас видеть на нем, собственно, и я желаю встретиться с вами не меньше. Буду рад, если окажется так, что вы согласитесь.

С наилучшими пожеланиями, Доктор Д. Ливси»

На обороте указаны были место и время, а неподалеку красовалась аккуратно выведенная докторовской рукой подпись. Бывает ли вообще что-то в этой жизни, что не было бы исполнено им идеально?.. Раздумия увели меня от незамедлительного ответа. Зная, что на этом балу будет Ливси, я заранее понимал, что напишу, однако меня останавливало лишь то, в какой манере это писать. Все же пылкие чувства преобладали над принципами, а потому я и сам позабыл, что написал Дэвиду в ответ, и в моей памяти заложилось лишь то, как моя все еще дрожавшая от трепетного волнения рука протягивала все это время стоявшему в ожидании гонцу письмо. Бал должен состояться в этот же день, и я из очередных своих соображений предпочел приготовиться прямо сию секунду. Прежде к вычурным одеяниям я относился равнодушно, если не с презрением, однако ныне я хотел показаться Дэвиду с лучшей стороны, а потому из моей скромной гардеробной полетели вещи, что были едва ли не похожи меж собой. Накинув один из лучших своих мундиров, которые я не носил издавна, я лишь на миг остановился перед невзрачным отражением в том стакане и стремительным шагом покинул чужой дом. Чувство облегчения подхватило мое тело, унося его все дальше и дальше от него. Я вдохнул полной грудью морозный воздух, что молнией прошелся по мне. Все это блаженство прервал резкий холод от только что слепленного снежка, влетевшего в мою макушку. Долго объясняться с виновником не удалось: тот, оказавшись очередным напуганным юнцом, бежал с моих глаз долой. До начала бала оставалось еще достаточно много времени, и вскоре фаланги моих пальцев заледенели от мерзлого дуновения ветра, которое вдобавок шло с моря, тем самым оставляя мне чертов осадок на душе. Я проклинал себя за свой новый порыв импульсивности, поскольку теперь понятия не имел, куда себя деть. Однако тут же я поубавил свой пыл, подумав, что даже такой исход будет лучше, чем мое времяпровождение дома, которого я не выдержал бы от предвкушения. Я терпеть не мог Рождество. Дни, когда даже враги примиряются и тщетно пытаются стать твоим другом, пока на самом деле замышляют коварную расправу. Всегда я был начеку и не доверял этому празднику, что от любой неосторожности мог бы превратиться в бурлящий кипятком адский котел. Однако, увы, мои ноги сами устремились в сторону ярмарок, что стояли средь площади.

***

— Капитан, вы и не представляете, как я рад вас видеть! — крохотные, почти схожие с женскими руки крепко сжали мою еще мерзлую с улицы ладонь в пламенном рукопожатии. — Я ожидал, что вы откажетесь, а потому я очень польщен встречей с вами. — А я как рад, — хмыкнул я, неохотно пожимая руку сквайра в ответ. — Позвольте поинтересоваться, где я могу найти доктора Ливси? — Советую вам поискать его там, — Трелони незамедлительно ткнул пальцем куда-то в сторону. — Надеюсь повидать вас еще раз! Силуэт сквайра, наконец, скрылся за скоплением людей, чему я был рад куда сильнее, чем встрече с ним. Хоть он и показал неизвестно куда, Дэвида мне всё равно долго искать не пришлось: он сам нашёл меня. — Капитан... — вздрогнул я от знакомого голоса. — Признаюсь, вы выглядите превосходно. Я обернулся, увидев перед собой доктора. Вновь мое сердце учащенно забилось, отчаянно снабжая кровью и мои щеки. Никогда я так не был рад долгожданной встрече с Ливси, пусть с момента моего отъезда прошло не так много времени. Я готов был в порыве страсти прижать желанного доктора к себе и почувствовать, наконец, тепло макушки, что привык я накрывать своей ладонь. Я бы так и поступил, не будь здесь так много гостей, которые пришли как нельзя невовремя. — Даже странно видеть друг друга в такой обстановке, не правда ли? — Дэвид одарил меня теплой улыбкой. — Когда не слышен ни свист ветра, ни тишины спальни, где вы некогда лечились. — Как насчет более интимной обстановки? — тихо спросил я, с недовольством оглядывая прибывших людей. Доктор молча кивнул, явно мысленно соглашаясь с моим замечанием, и незаметно накрыл мою ладонь своей. Прошло достаточно времени, прежде чем эти искания не увенчались успехом. Плотно закрыв за собою дверь, я проронил: — Как же мне было плохо без тебя. — Ты не представляешь, как плохо было мне, — вздохнул Дэвид, снова ласково улыбаясь и кладя мне голову на плечо, как тогда, когда мы стояли посреди комнаты после спонтанного вальса. — Почему ты мне ничего не писал? Я, между прочим, волновался, как бы ты не захворал вновь. — Ни слова в голову не лезло, — ладонь ласково накрыла чужую макушку и стала поглаживать ее. — Извини меня, Дэвид. — Я ведь тоже виноват, что не писал, — голос стал утихать. — Откладывал до последнего, треклятая работа... Да ты и сам все знаешь. Я, красноречиво промолчав, чуть сжал двумя пальцами подбородок доктора и приблизил его лицо к себе. Чужое горячее дыхание приятно обжигало лицо. Ливси прикрыл глаза в предвкушении лобызаний, которые были для него, по всей видимости, глотком свежей воды. Однако я внезапно решил подразнить его, и вместо предполагаемого соприкасания губами поцеловал его в кончик чуть поалевшего после холода носа. Ливси тут же распахнул глаза и устремил на меня взор, полный обиды и разочарования, словно тот же ребенок потерял веру в рождественское чудо. Я засмеялся и моментально коснулся его уст своими, отстранившись в ожидании ответной реакции. Мое предчувствие было оправдано, и Дэвид, не стерпев такого глумления над собой, обхватил руками мою шею и впился своими устами снова, с неожиданным упорством, что ранее принадлежало мне. — Порой ты бываешь невыносим, — с укоризной произнес Ливси, отрываясь от меня. — Не скрывай того, что тебе понравилось, — хмыкнул я. — Сила так называемого «рождественского чуда» столь сильна, что мы успели поменяться ролями. Дэвид лишь закатил глаза и тут же принялся осматриваться, дабы понять, что это за комната, в которую мы, не видя ничего, кроме друг друга, забрели в предвкушении после длительной разлуки. Я последовал его примеру, и мой взор тут же остановился на рояле, стоявшем на расстоянии вытянутой руки от меня. Вскоре изобилие черно-белых клавиш оказалось у меня перед глазами, и я, прикрыв глаза, коснулся их краев, начав тем самым играть одно из запомнившихся произведений. Выбрал я именно его, поскольку оно напоминало мне Рождество, некогда проведенное в давнем детстве, однако которое теперь вызывало у меня легкую неприязнь. Ливси, все это время с удивлением созерцавший эту сцену, обнаружил лишний стул и присел рядом со мной, с неподдельным интересом глядя на расположение клавиш. — Где ты научился так играть? — спросил он, едва ли я закончил свою игру. — В детстве меня заставляли учиться игре на рояле, — ответил я, саркастично хмыкнув при всплывшем воспоминании из ранних лет. — Мои возражения никто и слышать не желал. Я ненавидел музыку и в тайне от матери сбегал к побережью, правда, рано или поздно она узнавала о моих побегах. Однако как видишь, это умение пригодилось мне хотя бы сейчас, раз я смог поразить тебя своей игрой. — Но у тебя к этому талант, — прошептал доктор, кладя свои ладони в мои. — Это было прекрасно. — Не стоит, Дэвид, — усмехнулся я. В комнате воцарилось безмолвие, что когда-то было и у доктора, пока я был болен. Дэвид молча глядел на снежинки, врезавшиеся в необъятных размеров окно, и узорчатый иней, похожий на ветви, расходящиеся в стороны. Ладони, прежде покоившиеся на моих, я приблизил к своему лицу и коснулся их устами. — С Рождеством, Дэвид. — И тебя с Рождеством, Александр. Это Рождество, которое я некогда всей своей душой ненавидел, скрасило присутствие доктора, которое порой затмит любое мое разочарование, будь это даже просто тишина.