"Что-то с чем-то"

Капля крови неспеша, словно специально, медленно и изящно, оставляя за собой красную дорожку, скользит по округлому подбородку и скатывается по шее. Алая липкая жидкость быстро впитывается в грубую ткань простой серой рубахи и оставляет на ней маленькое влажное пятно. Тёмные, черные от переполняемого гнева глаза, изучающе следят за тем, как струи крови из маленького разбитого носа, раскрашивают пухлые губы. Глаза, в которые страшно смотреть, взгляд которых, кажется способен, убить. Поэтому он смотрит на губы. На красивые, плотно сжатые губы, которые он так сильно и неистово ненавидит. На губы, что имеют право целовать его. Очередной удар выбивает из лёгких воздух и сбивает с ног. Он позволяет себе упасть на дорогой пушистый ковер, молясь не запачкать его кровью, но не успевает ощутить телом его мягкость, как худощавая ладонь ложится на его затылок, путаясь в длинных взлохмаченных волосах и тянет за них до слез резко. - Господин...Мин...- он чувствует, как слезы смешиваются с кровью, жмуриться и всхлипывает. - Мерзкая шлюха, смотри мне в глаза! - голос Мина, словно рык дикого зверя, заставляет содрогнуться, распахнуть глаза. Рука на затылке от напряжения дрожит, тянет к себе, отчего только страшнее, принуждает смотреть в разгневанное лицо и вырывает, запутавшиеся в дорогих перстнях, волоски. - Как ты позволил ему прикасаться к себе? - всё тот же голос наполняет тишину, прерываемую лишь тяжёлым дыханием, угрожающе тихо. - Как ты посмел отдавать своё тело кому-то другому? Чимин, как ты посмел?! Мин закусывает губу и отпускает, но отпускает лишь за тем, чтобы рассекая воздух ладонью, дать звенящую пощечину. Затем еще одну, по второй щеке, и третью...А потом Чимин теряет им счёт, лишь чувствуя, что щеки горят, словно обожжённые кипятком. - Твое тело принадлежит мне! Каждый твой миллиметр, каждая чертова родинка, волосинка, шрам...Ты моя собственность! Даже твои мысли принадлежат мне - поэтому с этого мгновения, я хочу, чтобы ты даже не смел думать о нём! Понял?! Ты меня понял?! - для убедительности по лицу прилетает очередная пощечина. - Да, господин, - Чимин шепчет, желая сплюнуть скопившуюся во рту кровь, но не смеет пачкать господские покои. - Мы уезжаем на рассвете, - вставая и глядя на раба сверху вниз, коротко отрезает Мин. Сердце Чимина болезненно сжимается и даже, возможно, перестаёт биться на мгновение. Ведь слова, что прозвучали только что, значили лишь одно - он никогда больше не увидит Чонгука. Тёплые заботливые руки, больше никогда не обнимут его, ласковые нежные губы не прикоснуться к его кожа, тихий мелодичный голос не прошепчет у самого уха "хороший". Чимин больше никогда не почувствует себя нужным, особенным, любимым. - На рассвете его казнят, - безжалостно звучат слова, которые пускают по нежным красным щекам новые потоки слез. - Не смей оплакивать его! Мин подхватывает, словно тряпичную куклу, обвивает пальцами хрупкую шею, царапая тонкую кожу своими украшением, давит, но не душит. - Вместе с Чон Чонгуком умрёт и моя память о том, что ты сделал, Чимин, - голос Мина дрогнул, кошачье глаза стали стеклянными, - Ты хоть понимаешь, насколько я тебя люблю? - Но Вы...делаете мне больно... - раб заламывает брови и приоткрывает губы, ощущая, как шея начинает неметь. - Нет любви без боли, - отвечает Мин и резко разжимает пальцы. Он смотрит на то, как Чимин падает прямо перед его ногами хрипит и теряет сознание, смотрит как сочиться кровь из самых желанных для него губ. Мин наклоняется, касается щеки, оставляя на ней кровавые разводы, гладит кончиками пальцев кожу. - Но твоя нелюбовь делает мне еще больнее...