Джеки

      Питер плотно захлопнул за собой дверь и, облокотившись на близстоящую стенку, тяжело вздохнул и прикрыл глаза, попутно разминая застывшие в созданным жгучим морозом и сильным ветром едином выражении дискомфорта и усталости мышцы лица. Двигать ими было тяжело, притом не только из-за того, как сильно закоченела по дороге кожа, но и из-за страшного недосыпа, не дававшего ему даже отлипнуть от вертикальной поверхности и по крайней мере раздеться… чёрт, да даже его босс с телефоном вместо башки сказал ему, что он какой-то заторможенный. Питер зло фыркнул. «Вот если б ты не накидывал мне дел по самое «не хочу», особенно перед самым концом рабочей смены, и не менял мне дни работы, повинуясь своим мнимым хотелкам», — буркнул он в ответ на претензии воображаемого босса в своей голове, — «Тогда бы, быть может, и не было бы нужды жаловаться на мое «убитое» состояние и «нервозность»…»       Наконец, он нашёл в себе силы стоять прямо и, снова высунувшись наружу, навстречу грузным хлопьям снега, несколько раз встряхнул куртку так, чтобы снег по итогу остался на снаружи. Лишь после этого он, наконец, повесил куртку на один из крючков, подальше от курток сестры и брата, — сохнуть. Впрочем, никакой нужды в этом не было: обе куртки тоже промокли насквозь. Похоже, они тоже вернулись домой не так давно. Следующими он стянул с ног ботинки, на его удивление, отчего-то практически не покрытые снегом, и слегка поморщился, нащупав в соединении подошвы и ботинка ещё одну дырку. Неужто придётся снова нести обувь в ремонт? Мужчина тяжело вздохнул и оставил пару сапог в сторону, в уме уже подсчитывая, в какую сумму им обойдётся ремонт его обуви, и, надо сказать, подсчёты эти его расстроили только больше. Ну это ж надо было ему так сглупить и купить эту дешевую дрянь…       Наконец, его уши всё-таки уловили какой-то шум, доносившийся со второго этажа дома. Питер нахмурился: шум в этом поместье был делом не самым обычным, а громкий, заливистый смех Ди и звонко отдающиеся в мёртвом затишье дома дурашливые замечания и подколки Джека — так и подавно. Мужчина застыл на лестнице, привалившись к стенке плечом, и вслушался в живые, радостные звуки дома, отчего-то ощутив, как у него замерло от радости сердце. Казалось, будто сам дом ожил, затеплился, заразившись искренним воодушевлением в детских голосах. Питер улыбнулся и расправил плечи: он и сам не заметил, как его усталость отошла на второй план, позволив ему поймать витавшее в воздухе радостное предчувствие некоего чуда, а заботы сегодняшнего дня волшебным образом выпустили его из своих цепких объятий, наконец, дав ему распрямиться и продохнуть спокойно.       Его сердце снова болезненно сжалось. Как бы ему хотелось сейчас быть рядом с ними, а не стоять вдалеке, на лестнице, в страхе всё испортить, омрачить и без того редко выпадающую на их долю минуту радости. Как бы ему хотелось слышать голоса также громко и чётко каждый день, отвечать на них также легко и задорно, а не выдавливать из себя бесцветные, общие фразы, как бы ему хотелось иметь достаточный запас энергии и проводить время с ними, а не тратить все свои силы на чужих детей, как бы ему хотелось иметь нормальную работу, а не впахивать на эту проклятую пиццерию, как бы ему хотелось иметь достаточно денег, чтобы они не были вынуждены без конца считать копейку за копейкой и бояться потратить больше нужного, как бы ему хотелось быть для них хорошей заменой отца и матери, как бы ему хотелось быть для них примером, как бы ему хотелось, чтобы они доверяли ему свои мысли и переживания, а не боялись сказать при нём лишнее слово…       Питер качнул головой, и его лицо приняло уже привычное выражение усталости и уныния.       А что он мог поделать? В конце концов, не он был виновен в том, что их родители ушли из жизни так рано, и в том, что он оказался самым старшим и ответственным из них и был просто вынужден повзрослеть гораздо раньше нужного, очерствев и избавившись от чувств и эмоций, спрятав их под маской безразличия, холодности и строгости. Не было его вины и в том, что он так и не смог доучиться по специальности в университете, и в том, что он был вынужден устроиться в эту пиццерию и буквально отдать всего себя в собственность ресторана за гроши, и в том, что он не успевал уделять детям достаточно времени.       Вот только сам Питер никак не мог себя в этом убедить.       Наконец, он встряхнулся и стал медленными, еле слышными шажками подниматься вверх по лестнице, таким образом будто бы стремясь отдалить момент встречи с Ди и Джеком и внутренне готовя себя к необходимости держать при них лицо и по крайней мере не показывать накопившуюся за это время усталость. Спустя пару мгновений он бесшумно приблизился к нужному ему помещению, неслышно открыл слабо скрипнувшую дверь и тихонько зашёл в комнату.        — Итак, что тут у нас стряслось? — поинтересовался он, остановившись на пороге. Дети вздрогнули от неожиданности: похоже, они даже не замечали его присутствия, пока он не подавал голос, — и их игра затормозилась на некоторое время, достаточное для того, чтобы Питер успел изучить то, что стало поводом для такой радости.       Между застывшими в трепетном ожидании реакции старшего братом и сестрой смирно сидел тощий щенок, порода которого показалась Питеру достаточно знакомой, но названия которой он так и не смог назвать, хотя оно и вертелось на языке. Их взгляды встретились: один — слегка напряжённый, но всё же скорее доброжелательный, и второй — слегка испуганный, такой взгляд, каким оглядываются на высоких начальников отчаянно пытающихся впечатлить всех вокруг молодые работники, — и человек еле заметно улыбнулся. Кеннеди нельзя было назвать собачником (хотя, справедливости ради, и кошатником тоже — у него домашних питомцев в доме отроду не водилось), но именно этот пёс ему действительно нравился, бог знает, чем. Было в нём что-то такое, что отличало его от других собак, но что, Питер пока что точно сказать не мог.        — Где взяли? — небрежно спросил он, тут же отметив, как быстро переменилась эмоция на лицах сестры и брата, резко перейдя от опаски в радостное воодушевление. Джек легонько пожал плечами и ухмыльнулся, мол, взяли и взяли, какая разница, где, но Ди, заметив, что Питер нахмурился и уже успел открыть рот для того, чтобы быстро вставить какое-то замечание в разговор, взяла эту обязанность на себя:        — На улице, — выдохнула она, и старший брат понятливо кивнул, впрочем, будучи не особенно удивленным таким ответом. Затем она взглянула на него снизу вверх, и Питер еле удержался от того, чтобы не поморщиться от того, насколько чётко на её личике отпечаталась жалостливая мольба, которая, как ему порой казалось, могла бы растопить даже сердце человека с совсем уж ледяным сердцем. Он отвернулся, надеясь, что с потерей зрительного контакта это ощущение необходимости сделать хоть что-нибудь, чтобы убрать это несчастное выражение с её лица, всё-таки пропадёт, но, увы, такова была сила взгляда Ди. Он вздохнул и снова обернулся к ней, сделав лёгкий взмах рукой, мол, давай, выкладывай, чего ты от меня хочешь. Глазки младшей Кеннеди загорелись, и она выпалила: — Питер, пожалуйста, оставь Блэкджека у нас!        — Блэкджек? — недоуменно переспросил он, но, только взглянув на довольно улыбающегося Джека, все-таки нервозно пожимающего плечами, взглянул на брата с лёгким укором во взгляде. Взгляд этот, к сожалению, никакого воспитательного эффекта не возымел, — скорее, напротив, только сильнее развеселил и раззадорил младшего из них. Питер вздохнул. — Похоже, я догадываюсь, чья это была идея… — младший Кеннеди отвернулся, но по тому, как задрожали его плечи, эта фраза вызвала у него беззвучный приступ смеха. Мужчина еле заметно улыбнулся краешком губ и, не глядя на брата, покачал головой, точно зная, что он, несмотря на всё своё скептическое отношение к тому, чтобы давать собаке имя, одновременно отсылающее и к выпивке, и к имени одного из хозяев, будет называть этого пса именно Блэкджеком.       Питер вздохнул и, в последний раз взглянув на взволнованные этим долгим ожиданием лица детей и морду собаки и ещё разок взвесив все «за» и «против», взмахнул рукой и спокойно ответил на висящий в воздухе вопрос:        — Оставлю. Куда ж мне деваться? — и, прежде чем дети смогли поделиться друг с другом впечатлениями от только недавно возникшей сцены, Питер добавил: — Но хочу напомнить о том, что я снимаю с себя все обязанности по уходу за собакой. В конце концов, я работаю, да и пса взял не я, а вы, — на этом моменте он косо взглянул на Джека, и тот кротко кивнул, без дальнейших пояснений догадавшись о том, что под «вы» старший имел в виду именно его и надеялся в первую очередь на его инициативу. Заметив, как сильно посерьёзнел младший Кеннеди, Питер благосклонно улыбнулся, и к остальным эмоциям в его взгляде примешалось и лёгкое уважение. — Не забывайте, что собака — очень ответственное дело, требующее определённых вложений вроде сил и времени. Надеюсь, что вы не подведёте Блэкджека.        — Не подведём, — серьёзно и твёрдо отозвался Джек, и Питер сделал лёгкий кивок головой, точно зная, что это обещание никогда не будет нарушено. Именно это, пожалуй, ему и нравилось в Джеке. Несмотря на то, что мальчику только в этом году должно было исполниться четырнадцать лет, старший брат уже видел, какой замечательный человек вырастет из этого ответственного, очень обязательного и невероятно честного и прямолинейного с собой и другими ребёнка. Джек был умён не по годам, и Питер был счастлив, что он приходился ему не кем-то ещё, а именно братом.        — Рад слышать, — быстро проговорил он, этим давая понять, что эта тема в его присутствии более подниматься не будет. Затем он широко зевнул и, взглянув на часы, негромко охнул. — Не знаю, как вы, а лично я спать. Джек, проконтролируй, чтобы Ди легла пораньше, да и сам, пожалуйста, не засиживайся допоздна… — он снова зевнул и, махнув рукой на прощание вышел из помещения, по дороге с ликованием прислушиваясь к радостным восклицаниям брата и сестры и их возобновившейся трескотне.       Этим вечером он засыпал с улыбкой на губах, точно зная, что эта собака сыграет важную роль в их жизни…