Молитва об усопших

«Она очень редко была расстроена — Не клеилось у нее как-то с грустью»

      — первые и единственные строки о ней, что я смог выдавить из себя. Я хотел сочинить из этого полноценное стихотворение: длинное, с глубоким смыслом и тонким чувством непонятости для всех, кто не знал её лично. Однако, мои поэтические способности слишком далеки от этого, оттого и пришлось писать этот текст. Обыкновенный, без красивых перекрёстных рифм, резких диссонансов в настроении и всяких там ямбов или хореев, в которых я, если честно, совершенно не смыслю. Я хотел бы рассказать вам больше о ней: всё, что только помню и что давно забыл, но вдруг, порывшись в памяти, отыскал за минуту до того, как положил строчку на бумагу. Первое и, наверное, самое главное, что вам нужно знать о ней сейчас — её больше нет в живых, а этот текст… Нет, это письмо – как дань уважения к её уже давно упокоенной душе. Хотя, может быть, этому есть и другое объяснение — я до сих пор не могу забыть о ней, мучаюсь ночами, заливаюсь слезами от одного только упоминания наших совместно проведённых беззаботных деньков. Начну я со своего далёкого детства, от самого начала, что только могу вспомнить, потому как знал я её еще тогда, как был в утробе своей дорогой матери. Первое воспоминание о ней на данный момент какое-то смазанное и полуутерянное, я даже не уверен, что именно оно является самым ранним, но надеюсь не промахнулся, ибо было бы очень стыдно перед ней за такое. Но сейчас о другом… Вот я иду, совсем еще ребёнок, но уже достаю ей до пояса. Я шагаю быстро, чуть впереди нее, разглядываю кроны деревьев вокруг, задаю огромное множество вопросов и, не дав ей возможности ответить или хотя бы подумать, сразу же задаю другой. А потом, перебивая самого себя, я уже сам рассказываю ей о чем-то, что было истолковано, как очень важное для меня и для неё непременно тоже. Она с серьёзным видом выслушивает, словно забывает, что перед ней несмыслящее дитя, иногда улыбается от абсурдной глупости, которую я сказал пару секунд назад, а потом тихонько посмеивается. Мы тогда шли в магазин, точно не припомню зачем, но, кажется, что за хлебом. Удивительно, но я уже взрослый, состоявшийся мужчина, всё ещё помню вкус этих слегка подмороженных булок. Звучит однозначно странно, но только похранившись у неё, они приобретали какой-то свой уникальный вкус. Впрочем, так случалось со всем, что попадало к ней в руки, но к этому мы вернёмся чуть позже. Я ведь обещал своему читателю вести повествование так, как это помнится у меня в голове, а осознание вышесказанного пришло ко мне не так уж и давно. Второе, что я помню, это как будто пару месяцев вперёд: мы снова вдвоём, опять идём куда-то, она говорит мне что-то, показывает. Я же внимательно слушаю и словно все действительно понимаю, осмысленно киваю головой. Она смеётся и взлохмачевает мне мои русые волосы. Мне почему-то было очень гадко показать ей, что неинтересно знать об этом. Страшно было ее обидеть, «как я могу, она же старается!» — думал я. Я считал, что это непременно должно её ранить и молча слушал. Третье,..Четвертое,..Пятое,..Шестое,.. Десятое… — казалось, что их было не много, но как-никак я провёл с ней целую жизнь. Вскоре после того похода она перестала ходить, из-за старости, ей было невероятно трудно передвигаться на дальние расстояния, так что следующие воспоминания о ней, практически все, зарыты в посиделках и разговорах, которые я хотел бы оставить только для нас двоих. Всё же, они мне очень дороги, и я боюсь потерять их важность и реальную ценность, если они соскользнут на этот лист; как будто как только я выскажусь, мне полегчает, и я позабуду обо всём уже на следующее утро. Но я могу вам рассказать её историю. Могу поделиться с вами тем, какой она была. Чтобы вам было легче представлять её. Так вот, я помню её только в старости, поэтому прошу простить меня, читатель, за неопытность и некоторую нечестность или даже лесть, которой я возможно наполню её образ. Постараюсь передать вам её характер так, как он был на самом деле, без привераний и литературных врак, во имя красоты написанного и не столь большой честности. Самое важное, что нужно отметить, это, конечно, ее вечную веселость. Она никогда не теряла улыбки на лице и, несмотря на тяжёлую судьбу, имела большой запас шуток за плечами. Таких людей называют оптимистами или душами компании, но она была совсем другой. У нее был дурной характер, оттого она и шутила сначала про ерунду, а потом про серьёзные и даже печальные для некоторых вещи. Она пережила многое, поэтому могла позволить себе смеяться тогда, когда хотела. Никто не был сердит на неё, наверное, только потому, что она никогда не переходила на конкретные личности. Её улыбку я помню до сих пор, даже спустя столько времени, а прошло уже не шуточно. Что я еще могу сказать о ней? У неё, конечно же, была своя собственная эстетика. Атмосфера, которая бывает у людей, каких помнят еще долго после их смерти, даже если они не были творческими великими личностями, даже если не создали ничего толкового: они просто прожили свой короткий век так, как хотелось им самим и от этого вызывали искреннее восхищение у окружающих независимо от того, в какой компании они оказались. Что мне приходит на ум, когда вспоминаю о ней? Колода стареньких игральных карт, профессиональное шулерство и старые деревянные табуреты. Большие зрелые подсолнухи, помидоры огромных, почти нереальных, размеров и зелёный груши-лампочки. Рыжий пёс, что сидел у неё на цепи (раньше он верой и правдой служил нам, но времена меняются); сирень, что росла у неё под окном (в последние года ее жизни дерево спилили, но оно всё равно намертво отпечаталось в моей голове) и фляга с холодной водой, что я так любил пить перед самым приёмом пищи, будучи еще пятилеткой. Раз уж речь зашла о еде… Она не была поваром и, тем более, не училась на это (позже вы узнаете, что она не училась вовсе), но готовила очень вкусно: я всё ещё не научился варить пюре из картофеля так же невероятно, ведь не сумел решиться спросить у неё секрет такого вкуса, когда она была еще при жизни. Все же очень интересно, что она туда добавляла, чтобы получить подобный результат. Не знаю, можно ли это вообще хоть чем-то логичным и разумным объяснить, но даже дешёвый черный чай в пакетиках у неё приобретал свой невообразимый вкус. Я сейчас так волнуюсь, повествуя о ней, так что верно прошу моего читателя (не в первый и уж точно не в последний раз) простить меня за, как это нынче говорится, сюжетные дыры. Хотя, я точно не знаю, можно ли сказать, что в моем случае вообще допустимо использовать слово «сюжет», но пусть будет так, я не очень давно состою в писательской деятельности и не знаю всех тонкостей этой профессии. Также я еще не нашёл свой собственный стиль письма, но что-то мы слегка отошли от темы. Где-то за семь лет до ее окончательной (позже вы поймете, что я имел в виду, если я все же соберусь с силами и расскажу об этом) кончины, доктора поставили диагноз — рак груди. Как и предполагалось, это подкосило ее настрой и переодически — особенно, когда они с моей матерью выпивали — я видел, как она плачет. Она обнимала меня, из-за чего мне приходилось чуть согинать колени, чтобы она могла опереться мне на плечи без проблем, и прощалась. Много чего она такого говорила, после чего я запирался в своей комнате и плакал, прижав голову к коленям. Помню, иногда это доходило до жутких истерик, из которых меня вытаскивала моя дорогая мама, убеждая в том, что ее болячка — ерунда, и все это халатность врачей (только после ее смерти мы узнали, что мама была права). Кажется, мама убеждала ни только меня в рандомности диагнозов тех годов, но разве пожилых (мне очень забавно, честно говоря, отзываться о ней в таком свете, потому что для меня она всегда была нестареющим кумиром) людей чем-то можно уговорить в обратном, нежели чем считают они? Если вы никогда не контактировали с подобными ей людьми, я уточню, что, какие бы аргументы не были приведены вами, все они, буквально, были пущены на ветер — она даже не удосужилась выслушать их. Сейчас я, обдумав ее поведение и собрав все свои мысли в единое целое, сказал бы, что она оставалось наивной до самих своих похорон. Для вас это может звучать чудно, но разве возможно другим (не считая глупость, ведь таковой ее точно нельзя было назвать) объяснить ее непоколебимую веру в честность окружающих и подрастающих детей? В непременно светлое будущее и возможность не быть забытым приникнувшей к горлышку бутылки дочерью? Она была невероятно мудрой, но все еще верила в такие, правдиво говоря, совершенно абсурдные факты. Будущее совершенно не светлое, я могу сказать, как человек, живущий в нем, а ее дочь не явилась даже на проводы. Да и диагноз оказался лживый. Быть может, она лишь притворялась наивной, хотела в коим-то веке побыть слабой, ведь всю свою юность, молодость и даже зрелость ее всюду преследовала жестокость да несправедливость под ручку со Смертью, но я все еще не имею права рассказывать вам об этом (по моим собственным соображениям, мне кажется это грубым по отношению к ней, во-первых, потому что я не знал ее историю лично, а во-вторых, из-за того, что еще многие помнят и знают о ней более точно, чем я, проживший с ней бок о бок всю жизнь). К слову о прошлом, сама она не любила говорить об этом со мной, наверное, это единственное, что показывало ее предвзятое (взрослого к ребенку) отношение ко мне. Только сидя за одним столом с другим ее собеседником, я мог услышать ее рассказы о юности, да и те все были вскользь, я скорее сам обдумывал позже все, что услышал и складывал кусочки воедино, понемногу собирая всю картину целиком, в которой я и по сей день сильно сомневаюсь. А вообще, я мог бы поделиться с вами кусочком ее жизни на свой страх и риск, и надеясь, что моя матушка никогда — до самого конца своих дней — не наткнется на него, чтобы вы разобрались хоть в малой части того, что я пытаюсь так тщательно скрыть, оправдываясь своей трусливостью и убеждая вас в том, что это и правда жестокие приказы Судьбы. Ну что ж, в убежденье вам, рассказываю: бывало ей, как и всем людям на всем этом белом свете (забавно, что еще никто не сумел обойти эти законы, но вполне логично) четырнадцать летов от роду. Мать ее была без ума влюблена, наверное, потому что я не вижу других причин такого отношения женщины к собственной дочери, как безграничная любовь к мужчине. И тот самый мужчина, приходившийся ей тогда отчимом и являющейся по своей сути отвратной личностью, положил на нее не только глаз, но и руку. Надеюсь, вы понимаете о чем я, потому что мне совершенно не хочется углубляться в эту тема, ибо считаю я, что не достоин он места в моем послании. Но вернемся к четырнадцатилетию. Мать ее не поверила своему ребенку и потому последняя была вынуждена сбежать из дома, в слезах, оборачиваясь на дом и жалея о содеянном, но не имея другого выбора. Как точно вы могли подметить, никто и не искал ее, потому она старалась прожить полноценную жизнь, работая на трудоемких заводах и прокармливая тем самым себя. Позабыв о семье и ребятческих грезах. Я долго гадал, как могла мать не поверить своему чаду и все никак не мог найти ответ, поэтому вскоре просто забросил эту идею. В тогдашние времена все, что не поддавалось моему напору сразу — наскучивало мне, даже если касалось ее. Но спустя какое-то время, очень долгие месяцы, должен заметить, она обмолвилась, что была старшей из детей и вроде как, по ее словам, сестренку любили больше. Можно было бы даже сказать, что она была разочарованием на фоне младших. Не могу сказать, насколько это было правдой, но я не смел поставить ее слова под сомнения. Ну, знаете, она была из тех людей, что верует в чудеса, но не верует в Бога. Из тех, у кого на стене висит церковный календарь, но посты она не соблюдала ни разу, что я ее помню. Она всегда говорила: «нужно надеяться на себя, а не на Божью волю, существуй он — не пришлось бы надеяться». И всегда она подавала информацию под этим горьковатым соусом правды, что режет матку особенно болезненно. И я верил ей. Всегда. Я вообще думал о ней, как о самом любимом и дорогом родном человеке. Она не была моей кровной родственницей, но я чувствовал нашу связь, даже несмотря на большую разницу в возрасте. Думаю, если бы я пришел к ней сейчас, с покрасневшими от слез глазами, она бы налила мне стопку и выслушала как человека взрослого и равного по знаниям ей. Но даже если бы сама она считала меня таковым, я не посмел бы даже слегка метить на это место, так уж я уважал ее. После нее я не знал еще ни одного настолько понимающего и мудрого человека, и никого, соответственно, так сильно не уважал. Просто вспоминая зимние дни, когда я оставался у нее на ночь, меня начинает глушить невероятная тоска. Я непременно вспоминаю вечера, когда мы, сыграв партию «дурака», в которой я несомненно оказывался проигравшем, валялись перед экраном телевизора, смотря совершенно ничем не примечательную собой передачу. Таких сотни и тысячи на ТВ, но сам факт того, что я смотрел ее рядом с ней, делал ее другой. Очень смешной, увлекательной да и вообще, глаз не оторвать. А еще я помню, что в такие вечера мы пили чай прежде чем лечь. Обычно с конфетами, но иногда с «солдатиками» (так она сама их называла) — мелко нарезанными кусочками хлеба, что заранее были намазаны маслом. Иногда я посыпал их сахаром, чтобы было вкуснее. Не так давно, я попытался попробовать провернуть этот трюк снова, но от чего-то настолько дрянной вкус получился, что аж слезы выступили на глазах. Также ясно в моей памяти отпечатался весь ее дом: каждый гвоздик, лампочка были мне известны. Я помню ту голубоватую люстру, которая светила так бледно, будто в больнице, но мне все равно нравилось. Мне все нравилось у нее. Все, что касалось ее, ее дома, характера. Наверное, я мог бы сказать, что она была моим первым и до сих пор единственным серьезным кумиром (опустим актеров и писателей, их я не знавал лично) и что я очень жалел, что обзавелся им, но все равно не мог перестать восхищаться ею. Я мог бы сказать, что до сих пор, спустя столько времени, жалею, что не пришел к ней раньше, не поблагодарил за все, что она сделала для меня и не сказал, что люблю. Это единственное, что я никогда ей не говорил. Обыкновенное «я люблю тебя» она не услышала даже от человека, которого вырастила на пару с моей матерью. Я крайне жалею, что не смог признаться ей в жаркости своих чувств, но что было, того не воротишь да и винить себя уже поздновато. Она была прекрасной. Быть может, даже самой прекрасной из всех, кого я когда-либо знал и узнаю в будущем. Я все еще сожалею, что не смог сказать о своей любви прямо, потому что был слишком юн и слишком глуп. И я все еще не смог смириться со своей потерей.