Ты удивительный

Вирус расползался по планете огромными язвами, от нескольких очагов на многие мили вокруг, заполняя и разрушая все живое. Наш лагерь, изначально насчитывавший больше ста человек, за полгода опустел в два раза. Остались только самые стойкие. Те, у кого не дрогнула рука убить зараженного, который еще вчера назывался соратником. Только самые жестокие. Самые озлобленные. Давившие скорбь о близких в выпивке. Вымещавшие свою злобу на жертвах кроатона. Каждый из нас твердил, что однажды все кончится, и выжившие смогут вернуться к нормальной жизни. И также, каждый из нас точно знал, что нет никаких шансов выбраться живым из этой бойни. Мы сражались, оттягивая неизбежный конец, благодаря не Бога, а свои собственные силы, за то, что можем прожить еще один день. Хотя, по сути, зачем нам этот день? Кас перенял мою привычку сидеть, закинув ноги на стол. Он докуривал уже третью за последние полчаса сигарету. Однажды я спросил его, зачем он губит свое здоровье? Он ответил, что его здоровье уже не так важно, потому что мы уже заранее знаем, что умрем молодыми, так зачем отказывать себе в чем-то? И он не отказывал, наслаждаясь почти всеми человеческими пороками сразу, испытывая на себе любой из семи грехов, который был ему доступен в нашем теперешнем положении. Он старался показать, что он, даже если не ангел, все еще существует здесь. Он есть, и в нем еще бьется жизнь. Неправильная, тусклая, если не принять правильную таблетку, но все же жизнь. Он как будто играл, не понимая, что каждый день, каждая охота может стать для него последней. Он жил так, как будто точно знал, что у него нет никакого «завтра». Он, наверное, продержался так долго исключительно потому, что держался рядом со мной. Он выходил на охоту только со мной, и я не отпускал его от себя ни на шаг. И все вокруг понимали, что он для меня как груз, который тащит меня ко дну, ближе к смерти, но он был последним, что связывало меня с прошлым, и я не желал с ним расставаться. О том, что когда-то он был Кастиэлем, напоминали только два уродливых шрама на лопатках. Я помню, как его крылья медленно становились видимыми человеческому глазу. Как одно за другим тускнели и опадали иссиня-черные перья, забирая с собой кусочки прогнившей кожи на костях крыльев. Кровь была темной, почти черной, и тягучей, как смола, она склеивала вот-вот вынужденные упасть перья, и они опадали большими, черными, липкими комками. Он выл от боли, зажав в зубах влажное от слюны полотенце. Его благодать тлела, как уголек, и медленно, день за днем, от нее не осталось ничего, кроме тупой боли в лопатках. Я терпеливо учил его элементарным вещам: принимать душ, чистить зубы, держать ложку в руке и есть с ее помощью (с вилкой у него так и не сложилось – он все время царапал ей нёбо). Он ненавидел консервы, «эту холодную мокрую гадость», но с распространением вируса не осталось почти ничего, кроме них. Мы обшаривали дома, но пригодными для употребления в пищу оставались в основном только консервы, крупы, кофе и чай в пакетиках. Чтобы добыть мяса, приходилось убивать еще чудом незараженных животных. Спички, зажигалки, выпивка, бензин, керосин, даже баллоны с газом – все тащили из опустевших домов. Иногда такая жизнь становилась даже сносной, когда на складах было еще достаточно припасов, а кроты не появлялись несколько дней. Мы жили, словно в крошечной деревушке, в которой все друг друга знают и поддерживают. Но как только в опасной близости от лагеря появлялись зараженные, вводился режим ЧП, кто-то оставался на подступах к лагерю, а кто-то ехал ближе к очагу. Кротов никогда не было очень много, никогда больше двадцати. Когда им нечем было питаться, они, в итоге, истребляли сами себя, но запах живого мяса все еще влиял на них удивительным образом. Их можно было остановить, если разнести голову, никак иначе. В лагере на несколько часов наступала абсолютная тишина, когда кто-то не возвращался. Кас щелкает зажигалкой, несколько секунд наблюдая за появившимся небольшим огоньком, потом отпускает колесико и повторят все заново. Это занятие полюбилось ему. Иногда он брал свечу, зажигал ее, и, выйдя на улицу, где дул слабый ветер, подолгу стоял, пытаясь сохранить маленькое пламя. Он укрывал его от ветра ладонью, обжигая кожу, а воск капал ему на пальцы. В этом не было совершенно никакого смысла, но ему казалось символичным. Как будто вот этот маленький огонек – это все мы, и мы так невероятно близки к тому, чтобы потухнуть, оставив после себя тонкую струйку дыма, растворяющуюся в воздухе. И Кас будто хранит этот огонек, чувствуя себя чем-то большим, чем просто бесполезным человеком, который не может больше ничего. Я с горечью смотрел на него. На самом деле, он просто иронизировал над самим собой. Он с горькой усмешкой говорил, что он – наш ангел-хранитель, что он – мой ангел, когда, проглотив очередную яркую таблетку, вжимался носом в мою шею. Он клялся, что, если понадобится, он обязательно прикроет меня собой, даже если придется для этого распрощаться с жизнью, что он закроет меня своими крыльями. И я знал, что это не просто пьяный бред, который забудется уже следующим утром, когда пройдет действие препарата, и мы проснемся в одной постели, голые, мокрые и липкие от пота. Что, когда, закурив в постели, он протянет сигарету мне, и я возьму ее из его слегка дрожащих пальцев, и, затянувшись, услышу тихое «Ты удивительный человек, Дин Винчестер», он скажет это с совершенной уверенностью. Будто бы он в очередной раз убедился в этом, а сейчас просто повторяет сам для себя, чтобы не забыть случайно. Чак со своей группой вернулись, привезя с собой… чертову кучу консервов. - Опять эту мокрая гадость? – разочарованно пробормотал Кас, когда мы с ним встречали грузовики с припасами, хотя улыбка так и не сползла с его лица. - Не хочешь – не ешь, все равно от тебя никакой пользы. – недовольно ответил Рой, один из друзей Чака. Парень был среднего роста, светловолосый и кареглазый, а от левого глаза до правого уголка его рта проходил шрам. - От меня есть польза. – без тени обиды ответил Кас, и Рой непонимающе уставился на него, но бывший ангел так и не объяснил свои слова. Рой только цокнул языком, закатив глаза к небу, потому что «этот чертов фрик снова прикидывается слабоумным», и начал выгружать из своего грузовика мешки с продуктами. Кас записывал в блокнот все, что попадало на склад, а, когда Рой пихнул ему в руки небольшой тканевый мешочек, набитый чем-то, недоуменно уставился на него. - Что это? - Яблоки. - О, ты принес мне яблоки? Как галантно. - Заткнись. - Спасибо. - Подавись. Рой бы никогда не признал, что заботится о ком-то, но именно Кас когда-то пристрелил зараженного кроатоном пса, который набросился на блондина и повалил на землю. Он чувствовал себя обязанным ему, хотя Кас ничего от него не требовал и, казалось, даже не помнил, что спас ему жизнь. - Знаешь, когда-нибудь ты сможешь убивать взглядом. Я сидел на кровати, облокотившись о стену, а Кас, перекинув через меня ногу, сидел на моих коленях. - Не говори ерунды. – ответил я без особенного энтузиазма. - Ты изменился. - Мы все изменились. - Ты стал озлобленным и жестоким. - А ты стал наркоманом. - Ты удивительный, Дин. Он всегда говорил это неожиданно, но с неподдельным восхищением. - Боюсь, ты ошибся. - Удивительный… - Кас. - Ты удивительный... - Заткнись. Он снова пьяно улыбается и начинает ерзать на моих бедрах. Он любит дразнить меня так, зная, что я почти мгновенно возбуждаюсь от этого. Я бешусь, грубо опрокидываю его на кровать, вышибая весь воздух из его легких, а он обвивает ногами мои бедра, а руками – шею. - Обожаю тебя. – довольно выдыхает он. - Я знаю. – с сожалением отвечаю я, расстегивая молнию на его стареньких джинсах. Он начинает глупо посмеиваться, почти истерично, но смех сразу сменяется сдавленным стоном, когда я почти насухо и без подготовки вхожу в него. Он скрипит зубами, упираясь руками в мои плечи и стараясь оттолкнуть, но я только глубже толкаюсь в него, чувствуя, как он сжимает мой член внутри себя, не давая двигаться. Он смотри мне в глаза, не отрываясь, и я чувствую, как внутри просыпается волнение за Каса, но меня хватает только но то, чтобы еле слышно извиниться и поцеловать его в лоб. Он расслабляется, позволяя мне войти еще глубже, а потом блаженно выдыхает. Его рука проскальзывает между нашими плотно прижатыми друг к другу телами и опускается на его член. Мои толчки резкие и глубокие, я с силой вжимаю его в кровать, а он, постанывая, все еще смотрит на меня с обожанием из-под полуоткрытых век. Я упираюсь одной рукой в спинку кровати, нависая над Касом, двигаясь все жестче и быстрее. Он сжимает одну руку на моем плече, точно на отпечатке своей ладони, а второй быстро двигает по своему члену. Его дыхание громкое и глубокое, быстро перерастающее в стоны. Он зажмуривает глаза, запрокидывает голову и выгибается в спине, и я вижу, как по его груди с оставленными на ней еле заметными шрамами от печати растекается его же сперма. Я чувствую, как мир вокруг меня плывет, как звенит в ушах и как пульсирует кровь в висках. Я слышу несколько ударов сердца, но не могу понять чьего: моего или Каса. Я хищно рычу, наклоняясь к нему, кусаю за плечо и, чувствуя, как приятно тянет внизу живота, кончаю внутрь бывшего ангела. Когда звон в ушах затихает, а комната, которая до этого, кажется, крутилась вокруг кровати, останавливается, я понимаю, что лежу сверху на Касе, а он гладит меня по голове, взъерошивая волосы у меня на затылке. Он, кажется, что-то бормочет, но я не берусь разбирать. Откидываюсь, падая рядом с ним на спину. Кас почти сразу садится, спуская ноги с кровати и, лениво стащив с тумбочки пачку сигарет, закуривает. Потом бросает пачку мне. Я тяжело вздыхаю. - О моей жизни можно написать роман. – с иронией в голосе говорю я. – Мою мать убил демон, отец отдал жизнь, чтобы спасти меня, родной брат – парадный костюм для Люцифера, а я сам трахаю ангела Божьего, пусть и павшего. Красота. Кас усмехается. Я закуриваю. Не люблю разговаривать после секса, вообще не люблю разговаривать с кем-то, но Кас – исключение. Я сажусь рядом с ним, тоже спустив ноги на пол. Кас сразу же кладет голову мне на плечо. - Обо мне роман круче получится. – через несколько секунд отвечает он бодрым голосом. – Я несколько тысяч лет беспрекословно служил Божьей воле, а потом под мою опеку попал Дин Винчеcтер, и все сразу пошло по пизде. Я сдержал смешок, прикусив нижнюю губу. - Я окончательно тебя испортил. - Согласен. - Кажется, я плохой учитель. – в конце концов, это я взял на себя обязанность быть ангельской сиделкой. Я должен был сделать из него достойного человека. Боже, во что я превратил твоего сына? - Я тебя обожаю. Я без ума от тебя. – снова неожиданно говорит Кас, целует мое плечо, снова пьяно улыбается, а потом откидывается на кровать. Кроты объявились уже на следующий день. Некоторые обосновались в редком лесу, недалеко от лагеря, некоторые с противоположной стороны, еще несколько на подходе у реки. Я, Кас и Рой были направлены в лес. Я велел Рою присматривать за Касом, ведь две пары глаз лучше, чем одна. В этот раз кротов было больше, чем обычно, наша группа, в итоге, разбрелась по лесу. Я потерял Каса из поля зрения уже минут через десять после начала бойни. Я сносил головы одну за другой, самозабвенно вымещая на них всю злобу, накопившуюся за несколько дней. Когда с ними было покончено, я прислушался. Тихо. - Дин? – я обернулся на голос Роя. - Где Кас? - Я думал, он с тобой. - Черт, я же просил тебя следить за ним! – я сорвался с места и направился куда-то вглубь леса. - Дин, стой. Да постой же ты! – Рой звал меня, и я, не останавливаясь, спросил, чего он хочет. - Дин, я думаю, нам не стоит его искать. То есть, я думаю, что уже бесполезно, и… - Он спас тебе жизнь! – я резко оборачиваюсь к Рою, и он сталкивается со мной. – Так что, будь добр, заткнись и хотя бы не мешай. Я продолжаю идти дальше. Не знаю, идет за мной Рой или нет, но это и не важно. Я не слышу ничего, кроме шелеста сухой листвы под ногами. А потом протяжный хрип. - Кас? – я оглядываюсь вокруг себя и вижу, что за одним из деревьев сидит человек. Его руки раскинуты в разные стороны, а ноги вытянуты. Я сглатываю комок в горле, когда узнаю красную клетчатую рубашку. Обхожу вокруг дерева, чтобы видеть сидящего человека, надеясь, что, может, я ошибся, и это вовсе не Кас. Напрасно. Его шея разодрана, руки исцарапаны, я рядом лежит его ружье. - Убьешь меня? – его голос хриплый и слабый, и, может, у него нет сил, чтобы встать, но он может говорить, даже двигать руками. Его грудь вздымается быстро и часто, он громко сглатывает. - Риторический вопрос. - Ты прав. – он еле заметно кивает. – Убей меня. – это не похоже на просьбу. На мольбу, скорее, которую он произносит с улыбкой на лице, и это пугает меня, как ничто другое. Я присаживаюсь рядом с ним на корточки. Достаю пистолет и приставляю к его лбу. Мой указательный палец уже на курке, но нажать не выходит, словно не хватает сил. Тогда Кас накрывает мою руку, и его большой палец тоже опускается на курок. - Прости. – неожиданно для самого себя говорю я. - За что ты извиняешься? - Не знаю. За все сразу. - Не стоит. - Как сказать. Наш диалог быстрый. Я не успеваю обдумать фразы, которые говорю. - Я тебя обожаю. Ты удивительный, Дин Винчестер. - Прощай. - Увидимся. – он давит на мой палец. Выстрел. - Я буду молиться только тебе, и лучше бы тебе меня услышать. Приглядывай за мной, чтобы я не наделал глупостей. Я закрываю его глаза. Кровь стекает со лба по щекам, губам и подбородку, капая на грудь. От меня больше ничего не осталось. От того меня, которого помнил Кас. Теперь уже ничего. - Ты был удивительным, Кастиэль. Как оказалось, он был единственным, кто не вернулся в этот день. Лагерь погрузился в тишину вплоть до следующего дня.