the closest, the farthest

      Кэйа тоже был сыном Крепуса. Он любил его как родного - и несмотря на все проступки Альбериха, Дилюк посчитал необходимым уважать чувства своего почившего отца.       Даже если сам он всё ещё относился к нынешнему капитану кавалерии с предрассудками.       Крепус хотел бы, чтобы Кэйа поминал его вместе с Дилюком. Именно поэтому, уверяет себя Рагнвиндр, сейчас он сидит у камина на винокурне, а компанию ему составляет капитан кавалерии, что до сих пор чувствует себя неловко в стенах старого поместья, какой бы бравадой и сладкими речами не прикрывался.        - Ты не вырезал моё лицо? - спрашивает как-то слишком безэмоционально Кэйа, головой кивая на висящий портрет над камином.       Дилюк не пил алкоголь, но в годовщину ему нравилось вскрывать коллекционное вино из любимого сорта винограда отца. Сегодня - единственный день, когда Рагнавиндр мог позволить себе глоток алкоголя.        - Нет.       Кэйа стоял лицом к камину, аккуратно руку протягивая к позолоченной раме - могло показаться, что тот скрывал выражение своего лица.        - Странно, - тихо заметил тот, - ты же понимаешь, что уже тогда я был шпионом?       Дилюку не нравится, что его тон намекает на "я бы не обиделся, если бы ты сделал это".        - Тогда для меня ты был просто ребенком.       У которого не было иного выбора, добавляет он про себя. Ему кажется, даже произнеси он это вслух, тот бы посчитал это издевательством, насмешкой - в конце концов винил Кэйю лишь сам Кэйа, по крайней мере сейчас.        - Не думал, что Мастер Дилюк начал увлекаться самообманом, - едко комментирует Кэйа.       На что Дилюк лишь устало выдыхает. Злое пламя, питавшее его все три года путешествия обернулось тлеющими угольками, неспособными даже на гнев.        - Кэйа...       И получает в ответ не менее усталый вздох.        - Да, да, прости.       А потом рыцарь поворачивается на 90 градусов и опирается локтями об камин, рассматривая знакомый узор на обоях - лишь бы не смотреть в глаза Дилюку.       Им обоим было неловко, но они осознавали, что уже пора, что трагикомедия затянулась, а пьеса окончилась. На фоне уютно трещали угли, распалённые чистой пиро энергией.        - Помнишь, как Крепус уговаривал тебя дать мне шанс?       Его губы слегка приподнялись в улыбке - словно он давным-давно разучился улыбаться по-настоящему, но был готов научится вновь.        - Ты был странным, - честно признался Дилюк.       Маленький, тощий и болезненный, Кэйа был совершенно не похож на детвору из Мондштадта. Он начинал плакать, когда солнце палило слишком сильно; дрожал от каждого касания к его коже, - словно Дилюк-то мог причинить ему какую-либо боль - и плохо разговаривал, иногда не отвечая на вопросы или игнорируя попытки диалога вовсе.       Когда Дилюк предложил ему дружить, от него шарахнулись так, будто он был заразным - в итоге, подружиться получилось лишь на третий раз.       Со стороны Кэйи послышался смешок, но не насмешливый, а понимающий.        - С непривычки, - смуглая ладонь нащупала бокал, что покоился на камине, обхватывая и поднося к гбуам, - там, где я родился, детворе незнаком теплый дом, мир и еда в достатке.       Сейчас Дилюк это понимал, однако, для него маленького это было несусветными бредом. Ему, конечно, хочется узнать больше, хочется допытаться. Но Дилюк знает, чем закончилась последняя такая попытка: тем, что он чуть не убил самого дорогого после отца для него человека.        - В наш первый совместный завтрак, когда Крепус устроил целый пир, я...       Его голос замолкает, а лазурная звезда наконец находит размягчённые в теплом свете алые глаза. Кэйа выглядит совсем не к месту, думает Дилюк, на фоне языков огня - контрастным на их фоне и оголённым, словно те топят лед, которым он покрывался годами.       После того как уязвимость на секунду проскальзывает в глазу, Кэйа быстро прерывает зрительный контакт - и этой секунды достаточно, чтобы сердце Дилюка, как никчемного, но, всё же, ответственного старшего брата, взвыло в желании поддержать. Утешить. Быть рядом. Словно вовсе не он отверг его в ту ночь; словно вовсе не он выгнал его в порывах гнева.       Словно вовсе не он оставил уродливый шрам на его теле своим огнём. Воспоминания закололи иголками в ладонях, спрятанных в черно-красных перчатках.       Ему хотелось его... обнять. Как тогда, в детстве. Но злоба и месть поглотили все светлое, что было в нём; да так, что он и вовсе забыл, какого это - быть нежным. И не то, чтобы Кэйа примет его объятия, шепчет неуверенность в его голове - оттолкнет, и меж ними вновь возникнет зияющая дыра.        - Я ненавидел вас.       Правда повисает в тишине - Дилюк не злится больше на неё, как злился тогда, в ту ночь. Теперь он знает её бесценность, её боль. Лишь переспрашивает, обсохшим горлом:        - Что?       Кэйа слабо пожимает плечами, словно каждая крупинка правды высасывает из него силы.        - За то, что Аделинда приносила вам горы хлеба, когда бы вы не потребовали. За сладкий ягодный джем в огромной банке. За горячие тосты и терпкий чай с лепестками астр. За сытные затраки и ужины, десятки столовых приборов из серебра, фарфор из Ли Юэ. За десерты и булочки. За огромные куски бекона. За то, как ты неохотно ел такую дорогую и драгоценную пищу. За то, как по-простому Крепус предлагал мне сладкий тарт на завтрак, в попытках подбодрить. За то, что меня никто не выпорол, когда я уронил его крошки на ковер.       Его губы растягиваются в легкой улыбке - смирившейся и, всё же, безмерно печальной.       Дилюк помнит, как был испуган, когда Кэйа в первые недели пребывания в поместье ел так много, что не мог сдержать рвоту после приемов пищи. Наследник думал, что его новоявленный братик простудился или чем-то заразился, отчего часто дергал Аделинду за подол и просил купить лекарств. Но он и подумать не мог, что Кэйа просто боялся, что всю эту еду вот-вот отнимут.        - Но потом я понял, что злился не на вас. Я злился на этот дрянной мир, - он невесело засмеялся, - я злился, что моя мать так и не ощутила сытости до конца своих дней, а отец отдавал последние крошки мне. Я злился, потому что только мне из всех них была дарована эта роскошь. Потому что я прятался в гусином пуху ваших постелей и ел самую изысканную еду, пока их души гнили из-за порчи глубоко под землей.       Рагнвиндр хотел сказать: "мне жаль, что мир подводил тебя раз за разом" или же "мне жаль, что я подводил тебя раз за разом"        - А ещё... мне была дарована возможность видеть солнце каждый день, - Кэйа замолкает лишь для того, чтобы сделать слишком большой глоток вина, - там, откуда я родом, могли лишь рассказывать сказки о нём и мечтать о его лучах.       Крепус приказал тогда ещё Эльзеру заменить тонкие шторы на плотные балдахины, чтобы Кэйа смог спать больше, чем несколько часов.        - Я помню. Ты тогда еще шарахался от каждого лучика.              Хмыкнув, Кэйа постучал по виску у незакрытого повязкой глаза, мол, не привыкшим был тогда к такому яркому свету.       В голову Дилюка полезли совершенно детские мысли о том, что зрачок у Кэйи такой, потому что он с рождения смотрел лишь на звёзды - алкоголь неумолимо брал вверх над его привычной сдержанностью.        - Потребовалось время, чтобы приспособиться. Но мне очень нравилось... смотреть.       Маленький Кэйа смотрел на солнце, как Дилюк смотрел на свои любимые сладкие тосты или на подаренный отцом меч с фамильным гербом. Как на самый желанный подарок, как на невероятное каждодневное чудо.        - Свыкнувшись, я не мог отвести от него взгляда, - его голос становится хрупки и нежным, словно он говорит не о небесном теле, а о человеке, - Крепус ещё говорил, что нельзя долго смотреть на солнце - можно ослепнуть. Но несмотря на это я продолжал, продолжал смотреть, - сухо усмехнулся Кэйа на возникшее воспоминание, - старался разглядеть на нём каждое пятнышко и запомнить, пока у меня ещё оставалось время.       Дилюк запивает осевший в горле комок на последних словах его названного брата. Он не был сейчас так хорош со словами, как был в юности, когда ему не составляло труда выступать с речами перед рыцарями и поддерживать беседу на светских вечерах. Всё это теперь казалось ему неимоверной шелухой, чепухой, фальшей.       Кэйа же в детстве предпочитал держаться за рукав Дилюка, рассеяно моргая и негласно сваливая социальные заботы на своего лучшего друга - не то чтобы тот был против.       Сейчас же - все наоборот. Если три года послужили неким обрядом очищения для Дилюка, то три года для Кэйи, в очередной раз оставленного в одиночестве с самим собой, стали выживанием - маски быстро осели на его лице, шипами врезаясь в кожу.       И сейчас, человек, что так раздражал своим поведением в первые недели его возвращения в Мондштадт, замер безмолвно, а на его лице, через пробитую маску, полное и безысходное опустошение.       Дилюк надеется, что это не единственное, что ощущает на самом деле Кэйа, молит об этом.       Он встает с кресла и не без труда подходит к камину - всё-таки ему не нравится пить алкоголь - из-за него он чувствовал, как тело постепенно переставало подчиняться разуму и поступало по своему разумению.       Когда рука в красно-чёрной перчатке приближается к синей копне, Кэйа дергается - инстинктивно, в опасении очередного ожога; загнанно предполагая, что Дилюк никогда не пожелал бы коснуться его вновь, не желая причинить боли, которой он, безусловно, заслуживает.       В его памяти выгравирована грубость, на которую способны эти самые ладони. Несмотря на прошедшие годы воспоминания о ночи все ещё свежи - и первобытный страх переполняет рациональное мышление: Кэйа ожидает как ладонь снова сожмется в кулак, а костяшки врежутся в лицо. Как посыпаются правдивые и заслуженные обвинения, как алые глаза зажгутся ненавистью и его кожа зашипит, плавясь под чужим огнем.       Дилюку больно и плохо, от того, что Кэйе страшно, хотя сам понимает почему. Пускай этот страх и не кричит о себе ему в лицо - лишь плечи острые рыцаря вздернулись, а ресницы боязно распахнулись, открывая взору одинокую звезду во всей красе - но Рагнавиндр слишком хорошо его знает, чтобы эта эмоция ускользнула от него.       Он аккуратно кладет ладонь на макушку, и ему кажется это самой правильной вещью на свете - перебирать шёлковые локоны, успокаивающе гладить.       Пускай он и не подает вида, но его рука дрожит - чужой страх пробудил собственный. Ему чудятся покалывания ладони, словно перед активацией Глаза Бога; и он боится, что алая кожа перчаток всполохнёт алым огнем и - он просто не сможет жить после такого.       Но все же упрямо касается чужую макушки, а его пьяное сознание фокусируется лишь на мягкости синих локонов - Кэйе, в отличии от него повезло родиться с послушными волосами.       Под ладонью Кэйа замер.       Он не смущен и абсолютно точно не взволнован: его чувства обострились, педантично запоминая траекторию движений пальцев - чтобы потом в одиночестве водить там же собственными и вспоминать, вспоминать. Теплоту даже сквозь перчатки и дрожание отвыкших от нежности палец.       Утомленное сознание настигает другой, более жалкий страх: страх, что этот момент так быстро закончится. Страх, что если он сейчас вдохнет воздух как-то неправильно, то руки Дилюка вновь облачатся в пламя и больше никогда не коснуться так.       Кэйа мог бы взглянуть в лицо Дилюка, если бы поднял глаза с пола, но не хочет. Ему даже уже все равно, что тот думает, ведь наверняка там не может быть что-то иное кроме жалости, милосердия.       А пока он смотрит в этот непримечательный деревянный пол, можно воображать ту дилюковскую улыбку из детства, которую уже никак не вернуть.       Дилюк бы согласился - да, не вернуть. Но не потому, что Кэйа этого не достоин, а просто потому что есть некая мера пережитых трагедий, после которых ты разучиваешься улыбаться так же искренно, как в юности.        - Почему ты тогда... смеялся?        Голос Дилюка хрипит; эмоции, перекрытые плотиной, сооружаемой годами, вот-вот пробьют щель, постепенно разрушая крепкое сооружение.       Ещё чуть-чуть и он развалится в ногах, прося прощения. Прохладные ладони вдруг оказываются на его щеках, будто чувствуя это; и не дают ему распаться на миллиарды микроскопических частиц.       Кэйа улыбается меланхолично, совершенно не обижаясь на свойственную Дилюку тугодумность в области чужих чувств.        - Потому что даже в стране свободы смерть следовала за мной по пятам.       Большими пальцами он гладит бледные щёки - неловко, непривычно, уютно. Дилюк слегка голову наклоняет, ластясь под чужие руки.        - Потому что Крепус, что стал мне дорогим человеком, умер, как умерла моя мать. Как умерла моя сестра. Он оставил меня, как и мой отец.              Про себя Дилюк добавляет голосом Кэйи: "как оставил меня ты".       Слабый истерический смешок вырывается из губ рыцаря.        - Разве не смешно? Раз за разом.       Дилюк перемещает ладонь с чужой макушки и обхватывает запястья, держит крепко, негласно обещая не отпускать. Лбом касается чужого, всматриваясь в звезду напротив, что была прекрасней любого созвездия в небе Тейвата.        - Я не покину тебя.       "Но ты уже покинул" плещется в невысказанной, неразбавленной печали одинокой звезды, а ещё - неверие: "раз покинув, покинешь ещё". И Дилюк знает, что его не переубедить - тот, будучи недоверчивым и упрямым, просто откажется ему верить. Поэтому Рагнвиндр покажет ему, что он будет рядом, до самой их смерти.       Или скорее - до его смерти, потому что он больше не позволит этому миру причинить боль Кэйе.        - Не плачь, - пытается сурово сказать Дилюк; и непонятно кому он говорит - себе или Кэйе.       Кэйа медленно моргает, неожиданно осознавая влагу на ресницах, а потом поднимает взгляд на Дилюка и разражается смехом.        - В детстве ты всегда плакал, если я плакал, - замечает, запыхавшись, Кэйа и кончиками пальцев тянется к чужим векам, безошибочно находя там одну неловкую слезу.       Дилюк чувствует, как краснеют его щёки и пытается злиться, но обезоруживающе искренняя улыбка Кэйи ломает все его планы. Тонкий хрусталь хрупкого счастья пробивается сквозь многовековой лед - он улыбается, не усмехается и не оскаливается, а щёки румяны от приступа веселья.       Если для того, чтобы заставить Кэйю чувствовать себя лучше, ему нужно показаться клоуном и последним дураком - не такая уж это и большая цена. В непонятном порыве он целует его в лоб, вдыхая запах лилий.       Отчего-то, сейчас ему намного легче представить довольную улыбку отца на небесах.