До твоей личной смерти

Ты снимаешь то самое платье, к чертям скидываешь лучшие лодочки и ощущаешь себя полным ничтожеством. Ты давно научилась скрывать синяки, а состояние шрамов на спине волнует тебя в последнюю очередь, если, хотя бы, вообще имеет значение. Сегодня его не будет до вечера, и это единственная возможность отдохнуть хоть немного. Край подоконника 26 этажа принимает до жути радушно, и ты уже отчётливо видишь, как стремительно падаешь вниз. Пьёшь красное полусладкое и всё-таки куришь. До жжения в глотке; до фильтра, чтоб полностью перестало болеть. У вас ведь любовь такая сильная... Но её, увы, для тебя больше не существует. Ровно так же, как нет отныне Тины Кароль для миллионов, Железной Леди для тысяч и Снежной Королевы для жалких сотен. Теперь ты лишь ничтожная марионетка в руках злого Карабаса, задача которого разбить тебя всеми возможными способами. Любыми. Ведь ты заслужила. Как он сказал. И сама виновата, что всё теперь так: «Ты всё испортила, Таня.» Перебираешь по полкам разума все скопленные за совместно прожитые годы обиды, глухо рыдая. Любишь его рьяно: до чёртиков, до мурашек, до хруста в костях. В который раз прощаешь, надеясь на лучшее, пока он сидит на заднем сиденье вашей машины с другой. А может, даже с другими. Но сейчас его здесь нет, и это к лучшему: новую порцию драм не желаешь, ведь от прошлых ещё комки в горле. Тебя нужно спасать. Чувствами, любовью, наивной набожностью и искренним желанием. Чем угодно, здесь и сейчас. Хочешь встречать на лицах прохожих заинтересованную участливость, которой в жизни некогда известной певицы всегда было предостаточно. И кто руку бы ни протянул — примешь без лишних раздумий. Только бы выбраться, только бы выжить. Но он, чёрт бы его побрал, примерный семьянин. И никогда не скажешь, что с работы, что устал и тебя ненавидит. В твоём кармане ничтожные два часа до его прихода и, как вариант, последние до твоей личной смерти. два. грёбаных. часа. Опускаешься на пол и звонишь сыну третий раз за прошедшие сутки. В последнее время ваши разговоры стали чаще, а его волнение за твоё состояние в разы сильнее. Но ты держишься и вновь говоришь, как крепко любишь. И он верит тебе, по привычке прощаясь «до связи». Не грузишь проблемами мать и отца вместе с ней. Не нужно и того не стоит, считаешь. И круг замыкается на Орлове, однозначно что-то подозревающем, но в доказательство абсолютно ничего не имеющем, кроме твоей «счастливой» улыбки, которая и та против него. Поэтому ты до сих пор одна; наедине с гнетущим страхом тишины и звука бешено бегущих стрелок, оставляющих тебе ровно один час : тридцать шесть минут покоя. Новый глоток вина вырывает тебя из мыслей о наивном спасении, а в руках уютно теплится твоя первая за жизнь пятая сигарета. Дым заполняет комнату быстрее, чем успевает проникнуть в неподготовленные легкие, но ты с усердием делаешь очередную затяжку, громко кашляя и даже не пытаясь остановиться. Пока сама себе указ. Пока его ещё нет дома. Давно не чувствуешь заботливых прикосновений, не ощущаешь нежных пальцев на шее вместо цепкой хватки его мужских запястий. Давно ли находилась не в объятиях тугой верёвки, а спала не на дощатом полу? Давно ли слышала ласкающих слух шёпот, а не горловой нещадный крик? Из его уст, из твоих. Давно ли доверяла? Кажется, недавно. А будто бы целую вечность назад. Гасишь бычок о мягкую кожу на щиколотке, пока до твоей личной смерти остаётся пятьдесят четыре минуты. Дым в лёгких, алкоголь в крови, а на полу не так уж холодно. Открытые створки окна выносят из комнаты ядовитый запах, пока твои рецепторы совсем не сдались в неравной схватке с жёстким смрадным никотином. На секунду подумываешь бежать, пока никто не видит, пока ещё есть шанс сбить след, остаться незамеченной, уйти. Но уже спустя мгновение из последних сил тянешься за новой сигаретой. И остаёшься в ожидании. Никогда бы не подумала, что проведёшь последние минуты своей жизни так. Комично. До абсурда. Непродолжительный рингтон бьёт по вискам сильнее градуса молдавского вина, предупреждая, что он уже в пути. «Я еду, дорогая». - такое и впрямь долгожданное, предвещающее кончину безнадёжных ожиданий и твою личную смерть, до которой теперь шесть кварталов на машине. Но пройдёт полчаса, час, ещё два, проведённые на кухне вашей доброй съёмной Киевской квартиры. Дым сигарет с ментолом выветрится, опьянение пройдёт, боль отпустит, а ключ в замочной скважине снаружи его рукой больше никогда не повернётся. Он нёс тебе твою личную смерть, но, не доехав пару километров, случайно повстречался с собственной кончиной.