Иногда.

Иногда Гин-чан кричит по ночам. Его крик наполнен болью и сожалением. А потом он просто смотрит пустым взглядом в окно. Нам с Шинпачи страшно, когда он такой. В его глазах плескается горе вперемешку с отчаяньем. Нам страшно за Гин-чана, но мы ничего не можем сделать. Каждая наша попытка подойти заканчивается тем, что он кричит и пытается порезать нас катаной. Он не узнаёт нас и нам ещё страшней. Мы просто ждём, когда он успокоится и снова ляжет, тогда я смогу вылезти из шкафа и устроиться рядом, а Шинпачи непременно пристроится с другой стороны. А потом мы крепко-крепко обнимем Гин-чана и уснём. А ещё в такие ночи Гин-чан зовёт кого-то. Мы не знаем этого человека, но он просит у него прощения. Его преследуют призраки войны, не так ли? На утро он будет вести себя так, как будто ничего и не было, но мы-то знаем, что он помнит. Знаем, потому что вечером мы находим в гостиной несколько упаковок сукомбу и диск Отцу-чан. Он извиняется, мы это знаем. После мы снова веселимся, дурачимся, влипаем в неприятности и, конечно же, смеёмся. Вот только Гин-чан всё равно иногда кричит по ночам. Он всё равно страдает, он всё равно зовёт того человека. Вот только тот человек не придёт. И Гин, и мы, прекрасно это знаем. Тогда зачем? Зачем все эти муки? Зачем страдать из-за того, что уже не вернуть? Я - не Гин, я не пережила всего того, что пережил он. И, наверное, именно поэтому я не могу его понять. Но зато я могу обнять его. Я могу дурачиться для него. Я могу влипать в неприятности, чтобы развеять его. Я могу всё это, а те призраки - нет. Но вот только они продолжают мучить его, продолжают его преследовать. Чтобы я не ни делала, чем бы ни занималась.... Вот только Гин-чан снова кричит, а значит мне пора. Значит, я должна идти и прогнать все эти наваждения. Значит, мы снова будем спать вместе.