Если бы...

Введя заветную дозу в еле отыщенную вену, запрятавшуюся подальше от зависимого хозяина, темноволосый томно выдохнул, расслабленно откидываясь на заледеневшую корку луж на обтёсываемой ветрами крыше. Зависимого почувствовать хоть что-нибудь. Что-нибудь, кроме бьющей с размаху и сладострельным звоном пустоты и вины.

•

— Хей, как тебя звать-то, мистер «самопровозглашённая хмурость»? Брюнет лукаво растягивается издевающейся усмешкой на тонких переливающихся губах, без надкусанной кожи и щиплющих ямок, слегка кровоточащих и заставляющих закусывать кожу и слизывать выбежавшую кровь на пульсирующий участок, в отличие от губ Кея. Они были истерзаны практически каждый день: то вбиранием их в рот, то покусыванием их изнутри, снаружи, лёгким потиранием пальцев в порыве задумчивости. — Для тебя — никак. Знал бы он, как прекрасно и надрывающе-продолжительно стонет под напором Тецу. Видел бы, как умилительно и трогательно краснеет внезапному комплименту и прижавшемуся крепкому и пылающему телу. Услышал бы, как Куроо рыдал над его могилой, раздирая дряхлую одежду на груди и, хрипло крича, нависая на больно отдающем промозглым отторжением и холодом камне. Таким же холодным, когда обиделся в первый раз. А всё из-за малого количества внимания и стащенной пачки сигарет. Мелочь, но такая значимая для тогдашнего Кея и желанная для теперешнего Тецуро. Таким же холодным, когда обиделся в последний раз. На этот раз Куроо напился и решил вызвать ревность в парне на спор. Если бы он хоть задней мыслью побеспокоился о нём, никогда бы не кричал иступлённою одинокостью птицей над его изображением на камне, которое выцеловывал и обглаживал, не подпуская никого мало того, что к нему, так и к себе.

•

Жил, точнее, выживал, он поездками. Долгими и пустыми. Всегда неприятно слякотно было в вагоне. Стоящие люди пошатывались, словно неваляшки, манекены. Ехал он от кладбища и до дома. Если чёрную и душную коробку с футоном можно было бы назвать домом, он бы с удовольствием делал бы это. Вместе с Цукки. Помнил, как смело выкрикнул это в первый раз в подслеповатой старостью библиотеке, спуская с полок незримые порхнувшие строчки. Видел и любовался тем, как, переполошившись, блондин сжал челюсть и с застывшей миной безразличия читал налеплённые, казалось, друг на друга строчки. И как в последний раз мягко шептал в лоб, что любит его, отпуская из тёплого гнездышка на работу, на улицу. В мир, так жестоко разделившего его с тем, кого он и считал своим миром.

•

Выгнувшись в пояснице, грудная клетка зарокотала, словно кто-то отчаянно ломился изнутри, словно что-то человеческое и дремлющее порывалось выкатиться из заливающейся кровью груди. В последний раз распахнув затрепетавшие от ударившего меткой звонкой пощёчиной света и костлявой ладони, протянувшейся к пляшущей и трясущейся беляком грудине, Тецу долгожданно рыкнул, изливаясь бордой на поднявшиеся в улыбке щёки и изогнутые губы. Подушечки светлой кисти нежно и невесомо пропорхали к бороздке и небольшой выемке. Но тут же рвано и резко вдавились ржавыми кольями в распахнувшуюся навстречу клетку. И механически вытянула рука пытающееся вспорхнуть и улететь сердце, с жизнеобеспечивающими желобками и ниточками, так красиво переливающимися в лунном свете и мимолётных и тусклых бликах светлячков.