Между дьяволом и тьмой

28 ноября. «Я добрался до маяка. Погода здесь скверная, волны бушующие, а тоска невыносимая. Надеюсь, вы держитесь лучше. Считаю дни чтобы покинуть дрянное место». Я не любил писать письма. Они давались мне тяжко, мыслей в голове было много, даже слишком, но выражать их на бумаге, казалось, слишком глупой затеей. Поэтому, меня не коснулось чувство вины, когда это письмо я отправил обратно вместе с судном на родные земли. Не хотелось мне и думать о них, вспоминать их, чувствовать их на своей коже — город, где раньше я жил, семья, которую имел, все было так далеко от этого клочка земли, что и сама мысль невольно терялась в затворках сознания. Но и здесь мне быть не хотелось. Богом забытый остров и древний маяк. Сложно было свыкнуться с мыслью, что пробыть на нем мне надо еще несколько недель. Был я инспектором, государственным чиновником и просто представителем прокаженной профессии. И приехал я сюда, в такую даль, чтобы осмотреть его и дать характеристику. Раньше мы таким не занимались, были дела и поважнее — осмотр портов и кораблей. Год назад, маяк по ту сторону моря, загорелся. Нарушены были целые своды законов и инструкций, о которых смотрители и не подозревали. Наступил тогда настоящий хаос. Мне, как самому невезучему человеку, постановили ехать сюда и все проверить. Деваться было некуда. С этого письма, которое я написал сразу по приезду, началось мое злосчастное пребывание здесь. 29 ноября. — Зачем вообще сюда пожаловал? — голос старого смотрителя разлетался в щепки. Противный старик с длинной бородой. Пахло от него дурно: сурепным маслом и потом. Выглядел он еще хуже. Морщины оплетали густой сетью его искажённое старостью лицо. — Я еще раз повторяю, дядь, — мои слова были для него пустым звуком. Повторял я их уже в который раз — сам начал путаться. — Проверить мне нужно все. Работу фонаря, ревун, башню саму. — О том, что и его мне нужно проверить, умолчал. Жить мне еще хотелось. Старик выглядел хмуро и устрашающе, грабли в его руках были большими и острыми. — А я тебе говорю — проваливай! Век таких как ты не видел, век еще не захочу! — он отвернулся и захромал прочь. Хромал он сильно, правая нога почти тащилась по земле. «Ну век еще вы уж точно не проживете» — захотелось мне ему крикнуть, да не смог. Работа моя была дурная: приходилось быть ковриком и подстилкой для чужих ног. Слушать мне их вечные вопли приходилось. Но я сам стал заложником этой тюрьмы. И участь эту выбрал я сам. Потому и виновным я здесь считал только самого себя. 1 декабря. Снег здесь лежал давно. Покрывал весь остров. Сам он был небольшим и каменистым, но высоким. Скалы здесь были непреступными и острыми, то и дело встречая пенистый покров волн. А волны какие были — не описать. Никогда не видел я их свет, они были темными и глубинными. Подхожу к обрыву, делать все равно нечего было, и смотрю на них. Мысль подкрадывается ко мне. Смешная, как и я сам, простая, как эти пепельные земли. А мысль то вот какая: жизнь моя проходит в глубине этих темных вод, но я не светлая пена, то и дело проскальзывающая сквозь них. Я мрак. Существо, что затаилось там. 3 декабря. — Где другие работники, дядь? — спросил я у старика на пятый день пребывания здесь. — В отчетах указано, что должно быть еще три человека. Как минимум. Посмотрел он на меня своими голубыми глазами. Взгляд его был тяжелым. — Слиняли все. — он вздохнул. В груди моей словно пчелиный рой гудел, почувствовав оттепель. — Кроме меня на этой горе ты никого не найдешь, и потому, мне не мешай. Убирайся отсюда мерзкий слюнтяй! Его то и дело накрывало. Он был злым, беспорядочным и ворчливым. Он был своего рода сумасшедшим. Как такой старик справлялся со всем один? Не укладывалась мысль эта в голове, как ни крути, не мог понять я. Обычно, на маяках жили семьями. Жили и с другими работниками. Никто не жил один. Кроме этого чокнутого. Записываю на бумаге. Хмурюсь. Мурашки охватывают тело. Окруженный скалами и темным морем, я здесь один со спятившим стариком. Хочется бежать, плыть, кричать. Все мое нутро сжимается. Но я стою. Еще пять дней до прибытия судна. Пять дней до моего отплытья. А я уже медленно и сам схожу с ума. 4 декабря. Проверил я осветительные лампы, установленные в фокусе пятнадцати полированных параболических чаш. Горючим для них служило сурепное масло, пропитывающее хлопчатобумажный фитиль. Для создания тяги и защиты огня от влияния окружающего воздуха на горелку надевался стеклянный конический колпак, открытый сверху. Масло хранилось в специальных резервуарах ламп. В задачу вахтенного входило своевременно очищать от нагара фитили, следить за яркостью и высотой пламени, чистотой поверхности отражателей и своевременно пополнять резервуары маслом. Все старик проделывал каждые два часа. Все сам. Я удивлялся. Хоть старик и был не в себе, но работу свою делал как полагается. Записи я подготовил. Вывод составил. Из самого важного, что я заметил, была слабая яркость фонаря. Да и сам фонарь был в плохом состоянии. Его нужно было заменить. Моя работа на этом была почти сделана. Оставалась лишь написать характеристику о старике. Слов было у меня много. Ругался я на него про себя каждый день. Но стоило мне сесть за стол и взять чернила — они испарялись. Чертовщина творилась у меня в голове. Мысли все путались. Я ждал прибытия судна больше всего на этом свете, думая, что пару слов черкануть о нем можно и на корабле. Невидимая сила удерживала меня от записей о нем, и я, ею ослепленный и пораженный, с небывалым смирением повиновался. Вечером того же дня мы легли со стариком спать. Имени я его до сих пор не знал. Казалось, за эти дни и свое забыл. Планировал узнать в архивах, да и не нашел их. Приходилось называть его «дядь». Спали мы в вахтенной комнате. Других комнат пригодных для жилья не было, а здесь стояло аж четыре кровати. Обстановка была впечатляющей: помимо кроватей здесь был стол, стул, необходимый набор инструментов, карта района на стене и таблицы с указанием времени захода солнца. Башня не отапливалась, а холод был невыносимым. Снаружи все было покрыто толстым слоем инея. Хоть стены комнаты и были обшиты древесиной, мне все же постоянно приходилось кутаться. — Снежная буря надвигается. — Сказал я ему. Светильника не было, и всепоглощающая темнота покрывала все помещение. — И без тебя знаю, щенок. Я уже привык к его постоянным оскорблениям. Не мог и вспомнить, когда ко мне он обращался по имени. А знал ли он его вообще? — С бурей этой, придет и еще кое-что. — загадочно сказал он, — но ты, ослепленный своими вечными протоколами, заметить это не в силах. Настоящий сопляк. Странные слова, подумал я. Острыми были, впивались осколками. Но мне они понравились, как ни странно, в них будто крылся секрет. Позвал я смотрителя еще раз. Спросил его, крикнул ему. Но он уснул крепким сном. А меня пробил пот, заснуть я долго еще не мог. Ощущение неправильности происходящего захлестнуло меня. 6 декабря. Мой последний день. Последний. Кручу это слово на языке, пробую его на вкус и питаюсь им. Неужели я отсюда уеду? Весь день проходил на иголках. Так взволнован был, что нечаянно аж с камня свалился и упал на ногу. Боль эту я потом еще долго игнорировал, все кружась по башне, как моль. Даже запах плесени и сырости не чувствовал. Какая-то надежда мелькала у меня, смешанная с радостью. Отчего же я так стремился убежать? Почему поездка казалась мне такой долгой? Не знал ответов. Не догадывался. Да мне и не нужно было. Все, чего хотелось, уехать, а остальные мысли я отчаянно прогонял. Как потом оказалось, весьма напрасно. Вечер подкрался незаметно, а вместе с ним и буран. Был я у камней, когда он начался, а как начался — так сразу побежал в башню. Я пробивался сквозь вязкий воздух, звуки вдруг сделались все гулкими, отражаясь эхом от скальных стен. Кожа лоснилась и словно трещала от этого снежного порыва. Как только добежал, то чуть не упал от облегчения. Лишь бы этот буран не помешал судну. — Чего сидишь как прокаженный? — послышался голос старика. Сидел я на небольшой кухне, все ждал, когда судно наконец причалит. — Я жду. — «жду и боюсь», добавляю про себя. — Жди дальше. Смотри не поседей. — усмехнулся он и сел на деревянный стул. Я все сидел и дремал, с порванного кресла, не вставал. Мысли разные меня посещали. Одна страшнее другой. А старик за столом сидел, морские водоросли ел с самогоном. От одного только запаха меня чуть не стошнило, не говоря уже о виде самогона. Но мысли были всяко ужасней. Потому подошел и тоже сел за стол. Смотритель вновь усмехнулся, без всяких лишних слов протягивая мне граненный стакан. — Как долго вы здесь? — спросил я. Разум мой был затуманен. — Всю жизнь. — отвечает он и смотрит куда-то вдаль, сквозь маленькое окошко. — А ты? Помнишь ли ты сколько дней пробыл здесь? — Не помню. — честно отвечаю я. — Должен был две недели. А сейчас сомневаюсь, были это года иль часы. Он смеется. Смех его скрипуч, словно ржавые пружины, но такой заразительный. Я тоже смеюсь. — Что же вы свой фонарь в таком плохом положении держите? Глядишь, лампы скоро огонь не удержат, все здесь загорится. Как на том острове Эдистон. — Здесь век пожаров не было, инспектор. Перепил что ли? — Глаза его сузились, словно слова мои были для него нечто таким абсурдным, что и говорить об этом ему не хотелось. — А семья у тебя есть, дядь? — Нет. — он вдруг сделался грустным. Ни следа от бывавшего смеха. — Был сын, молод и красив, да помер. — На меня что ли похож был? — Да нет, себя то видел? Старый и морщинистый, ты на меня похож, инспектор, а не на сына моего. И тут я возмутился. Противный самогон ему глаза затуманил? — Мне то тридцати нет, дядь. Глаза откройте. И он снова засмеялся. Мы пили и пили. А когда бутылка вдруг пустою сделалась, он вторую принес. А потом мы плакали о сыне смотрителя. Мы оплакивали человека, которого он знал, а я и не узнал. Глаза его были печальными: так много они видели, но так мало выдавали. Мне стало жаль этого сплющенного старика. Стало жаль его судьбу. Я в нем видел очертания того, сейчас, чего в жизни никогда не встречал. Как слезы его иссякли, он вновь выпрямился, голову поднял высоко. Налил мне еще самогона. Знал я, слезы польются снова, потому и выпил эту дрянь залпом. Проснулся я посреди ночи. Холод стал невыносимым. Запах был и того хуже. Голова была словно свинцом наполненная. Я с трудом встал с пола и осмотрелся. Была середина ночи, вьюга за стенами со стонами завывала. Меня вдруг осеняет мысль. Как же мое судно? Давно уже должно было приехать. В темноте иду все быстрее к двери, но вдруг спотыкаюсь и падаю. Глаза сквозь эту непроглядные темноту вдруг находят причину падения. Мертвое тело старика. ОСОЗНАНИЕ. Меня бросает в жар. А потом в пот. Что за чертовщина? Голова старика была расплющенная, измененная до неузнаваемости. Что это с ним сделалось? Почему он умер? Это я его убил? НЕТ! Быть тому не может. Я от чувств нахлынувших даже заплакал. Не в силах подняться, лежал на полу, рядом с трупом. Внутри меня было ничего. А позади — целое кладбище. Когда оклемался, встал наконец и выбежал из башни. Бежал вперед — мне так казалось, хотя в темной мгле невозможно было разобрать, как далеко я убежал. Волны пенились, ударяясь об скалу. Дождь смешался со снегом. Сверкали молнии, ненадолго освещая мой путь. Я бежал потому что знал, что его кто-то убил. Я должен был найти мерзавца. Сквозь бурю я наконец увидел очертания чего-то большого. Чего-то настолько противного, что глаза мои чуть из орбит не вывались. Серое, как туман, как сама скала. Чудище стояло передо мной. Монстр. Свирепый и огромный, такой лохматый и ужасающий. Издал он свой крик протяжный, рев громкий и чуть не оглушил меня. Сущность его, проскальзывающая сквозь снег, меня все сильнее пугала. Было ошибкой высунуться наружу. Но теперь я был здесь, а чудище было рядом со мной. Шутка ли это? Рок судьбы? Я не знал. Но страх цепкими объятиями вцепился в меня и поглощал. Я даже с места не сдвинулся, как оно рядом очутилось. Сожрет меня оно? Поглотит? А может просто голову снесет. Оно свирепо рычало, вставая на лапы, разрушая все вокруг. Я попытался его задеть, вытянув руку вперёд в ударе, но только поскользнулся и упал, ударившись головой. Весь мир вдруг будто замело метелью. Очнулся я утром. Встал и буквально сразу же побежал, игнорируя боль в затылке. Это был сон, твердил я себе. Бежал так быстро, что легкие сжались, а вздохнуть было практически невозможно. Я не думал о вчерашнем. Если бы подумал — разрушился бы словно песочный домик. Открыл дверь, заходя в башню. Нога моя хромала так сильно, будто я коленный сустав вывихнул. Но на полу никого не обнаружил. Даже и следа не было на кровь. Ни-че-го. Лишь пустые бутылки от самогона. Что здесь происходит? Где тело старика? Где судно? Вопросы меня оглушали. Вопросы рассыпались перед руками. Я и сам рассыпался. Не в силах вытерпеть этого кошмара я схватился руками за голову. А потом в ужасе протянул руки перед собой. Морщинистые. Они были усыпаны сетью морщин. О нет. Нет, нет, нет. Этого быть не может. Как же моя семья? Мысль о семье разлетелась в мелкие щепки. Вспомнить никого я не мог. Я вдруг бросился к столу, своему деревянному столу. В глаза бросилась записка, датируемая 28 ноябрем. Меня осенило. Ни на каком судне она не отправлялась. Ни к какой семье и не была обращена. Никто и не должен был сюда приехать. Я был здесь очень давно. Мой кошмар разъедал меня на кусочки. Частью за частью, я распадался на сотни и тысячи осколков и обломков. Я был пропитан чернотой, окружающей меня. В своем несчастье я не заметил огонь, который стремительно распространялся по всей комнате. Я попытался сдвинуться с места, как пламя его уже обвило мои ноги, связало руки, заклеило рот, чтобы я не мог позвать никого на помощь. А пришел бы кто? Смог бы ли кто-нибудь помочь мне избежать самого себя? На этом маяке я был и стариком, и снежным монстром, и огнем. Из исторических записок. «В 1755 году на маяке Эдистон, что находится на скалистом южном побережье Англии, загорелась башня. Огонь сползал всё ниже и ниже, и справиться с ним не представлялось возможным — маяк полностью сгорел. Генри Холл, 94-летний смотритель маяка, продержался целых 6 дней после пожара, несмотря на то, что врачи обнаружили в его желудке 200 граммов свинца. Спасти его не удалось.»