сука.

— четыреста пятьдесят два, четыреста шестьдесят семь, четыреста семь…– тц.   еле уловимый с непривычки и столь въедливый для постоянных немногословных учинителей скрип прерывается отчетливым металлическим щелчком, — отдается эхом по коридорам и широкому залу, минуя щель под прикрытой дверью и ввинчиваясь в уши. мерный счет одними губами сбивается с оным же, сходя на нет вовсе. отвернуться, бросив начатое было с клиентом увлечение, — благо, никто в этом помещении не падок на спешку, — и, вслушиваясь бесконтрольно в стук каблука по шершавой белой плитке, устроить короткий, будто бы недовольный перезвон иглами-нитями на ближайшем подносе: должен ли паук-птицеед распыляться вниманием в сторону комариного жертвенного подношения?   по крайней мере, в собственную неприкосновенную важность вечный обитатель холодных кафельных стен верил. или явственно желал.   перепачканные перчатки не спешат покидать едва дрогнувшие ладони с зажатым лезвием. хотеть думать о возможности высокого положения и нужности — одно; не пойти рябью от одного осознания нового визита чрезмерно выводящего из себя наглеца — не поставить в сравнение. от пробравшегося под халат вследствие распахнутой двери лаборатории сквозняка, должно быть, противно скручивает где-то внутри, но поворачиваться к приближающемуся стихийному бедствию лицом словно негласно приравнивалось к безоговорочной капитуляции.  

/ / /

  звучный клекот подскочивших на своих до блеска вычищенных местах колб трепещет в воздухе, рассыпаясь по помещению и за пределы картонной заслонки-двери. ничего не спикировало со стеллажа — награда и для коллекционера, и для дорогого ≪гостя≫, вряд ли желающего ополоснуться в формалине.   муситаро ядовито щурится прямо в чужое безмятежное лицо, крепче сжимая пальцы: не впервой, так сказать, поэтому тельце скальпеля столь быстро и взметнулось к забинтованному горлу. лезвие давит на кромку, но не соскальзывает дальше — не может. не посмеет?   — любезный прием, — тонкие брови со всей выразительностью взмывают вверх. будто и вправду удивлен попытке сопротивления, надо же, оскар несите.   — проваливай, — слова вылетают сдавленным шипением. боязливым или же недовольным. ничуть не предвкушающим, ну никак нет.   второе запястье столь же быстро стискивается холодными пальцами, оттягивается в сторону. хватка железная, от резкой игольчатой боли не удается контролировать выгнутую конечность и медицинский ножичек с коротким треском приземляется на кафель у ног. огури сильнее жмется к ледяным балкам-опорам, пытаясь отвести взгляд, но так же напирают и спереди, втискиваясь коленом меж бедер и вынуждая приподняться на носочки.   — четко по расписанию, — осаму выплевывает слова с насмешкой, перехватывая хрупкие косточки и пачкаясь красными разводами о латекс перчаток, — за отчетом.   — у тебя несколько иное понятие слова «отчет», не находишь? — фыркая и недовольно мотая головой.   время за работой пробегает чересчур скоро, осыпаясь крошкой по покрытому кровью медицинскому латексу. увлечешься одним образцом на пару дней, другим — еще на три, сбагрив в столичный морг надоедливого ассистента, и не приметишь даже, что не вчера был любовно поставлен перед боссом на колени да нетерпеливо вжат носом в ширинку при помощи пары легких движений.   ≪ну-у? ≫   приходили таким беспардонным образом раз в неделю.   шатен цыкает, уколов взглядом, но на слова обыкновенно не разменивается за делом; уж потом можно добить бессмысленной и ненавистной болтовней. не сейчас, грозовой тучей сухой, — абсолютно для галочки, — злости во всем виде демонстрируя замеченное ≪ты≫. обращению учил-учил, но с процессом усвоения информации у слегка рассеянного трупореза, вероятнее всего, туговато, что вызывает, на деле, неописуемый восторг. неподчинение, и-мен-но.   выверенная последовательность имеется во всем: в рваных телодвижениях медика то ли в попытках отстраниться, то ли притереться к жмущему бедру, и в блеске безжалостной хитрости начавшегося спектакля. хрустящие от напряжения нити человеческой натуры — забавная штука, отчего оба знают, что за них раз из раза будут дергать, выкручивая наизнанку тетивой. так и не сыграть на брезгливости сотрудника грехом прослывет, поэтому дазай с въедливой перманентностью заставляет пришпиленную к рамке под стеклом бабочку сглотнуть тяжелый ком, собравшийся в горле, и сжать зубы. муситаро видит, не может не смотреть, не ощущать, как медленно покрытая кровью стертая кожа льнет к его собственной, до тошноты марая ее стерильную чистоту, варварски извлеченную из-под быстро стащенных перчаток.   дрожь пробирает настойчивее, во рту сохнет, а грязные пальцы лишь сплетаются. влажно, скользяще, и руку не отдернуть, — застыл от отвращения ли, от невозможности избежать этого… _этого_. эксцентричный шут не остановится до самой грани: плюнет, придавит размытую линию тяжелым ботинком и пиши пропало. осаму тянет губы в широкой бесцветной улыбке, приникая лицом прямо к эпицентру отвратительных чистоплотной жертве разводов, и мажет языком по подушечке указательного, собирая металлические нотки чьей-то отнюдь не пригодной к этому крови. ее бывший владелец с укоризненным молчанием и продольным надрезом в области сердца вряд ли возмутится, зато огури потряхивает и прошибает током от данного шоу.   — вкусно, блять, с моих-то рук?   на удивление, не кричит, но голос срывается и вылетает тихим надломленным свистом раненой птицы. обладатель его вполне может иметь и слабую (или же нет) форму мизофобии, — стойкий мандраж не прошибает даже от факта того, насколько противная персона снова покушается на личное пространство, но стискиваемые опороченные которым разом конечности… агх.   довести угодившего в западню человека до состояния безоговорочного согласия путем моральной пытки и прощупывания фнтомных болевых точек — разве не методы, ≪достойные≫ мафиози? каждый раз кругом. осаму имел достаточно прихотей, что являлось совершенно позволительным для высокого положения в общественной иерархии, и исполнение их происходило с частотой и столь кристальным наплевательским отношением ко всем, в них волей или нет замешанным. сбросить напряжение с любым из подчиненных, казалось бы со стороны, является са-амым безобидным развлечением. в каком-то смысле, в процессе он был даже чрезмерно великодушен, если уж мыслить глубже да шире.   брюнет сдается после каждой изощренной игры. вправду не выдерживает или четко осознает, что неминуемого не избежать? вряд ли имеется неверный вариант ответа. более того, с тихой смелостью можно заявить, что находит в этом хоть что-то для себя. когда он прерывисто кивает, тем самым призывая мужчину отстраниться с отвратным победным смешком, когда, покачиваясь при паре шагов, усаживается прямо на край кушетки с телом, откидывая на то прозрачную защитную пленку и стараясь полностью абстрагироваться от факта осознания окружения, когда слишком вызывающе для себя самого, как когда-то было оговорено, подзывает развязным кивком, когда—   — и чего застыл? ждать прикажешь? — твердо чеканит, наигранной уверенностью брызгая. закончить побыстрее.   — ой-ой, а желания-то сколько! покажи мне экспрессию, муситаро-кун.  

/ / /

  церемониться с прелюдиями — занятная вещь, но ни тот, ни другой не оценят ее по достоинству. не с искрящим напряжением на кончиках оголенных нервов. особенно, если учитывать, что договоренность, сведенная к одному искусному минету в обмен на независимость от частой уверенной доебчивости, и являлась одной сплошной прелюдией. не более. огури в который раз недовольно фыркает и прямо глядит на подошедшего снизу вверх, прижимаясь щекой к ремню и быстро ведя рукой по дорожке ширинки. сжимает чужой пах, потирает ладонью и невольно причмокивает губами. кому что, но пристрастий у людей всегда в избытке, — о чьих же толк? — вот и он после пары скорых движений умело избавляется от пряжки, высвобождает пуговицу и щелкает молнией. брюки с бельем приспускаются ровнехонько на треть, — не дай кто бы там ни был, не до пола, — и добросовестный работник торопливо вжимается носом у основания члена, позволяя себе подцепить яички пальцами и шумно вдохнуть.   столь самолюбивая натура — и быть абсолютно не против до последней капли эгоистичных порывов, выказывая послушание? еще чего. однако замирать от липкого сжимающего волнения и жестоких слов, стекающих вдоль всего позвоночника и впивающихся в копчик. полностью расшатанными и хрупкими частичками выжившего чувствительного сознания воспаляться и сглатывать скопившуюся от пары-другой мыслей слюну.   мокрый язык гладит степенно набухающие вены, пробегаясь по всей длине, через ничтожные мгновения уступая место полости, погрузившей в себя головку. зрительный контакт разрывается из-за медлительно сомкнувшихся век. муситаро берет совсем немного глубже, скользя туда да сюда, покачивая головой: не торопится и за щекой леденцом крупным перекатывает, тем самым собирая выступившие капли. от вкуса ведет, как и от тошноты тонкого флера стальных нот совсем рядом; ≪кровь и сперма — куда бы ниже? ≫ — шипит голос в голове, когда будто поглощающий угощение ухватывает больше, чем столь резко принять может. головка трется о стенку глотки, постукивает по слизистой и даже рвотный рефлекс удается с натяжкой подавить, впиваясь короткими ногтями в бедра. не выказывать, что и не так уж против, в общем и целом, что испытываешь совсем извращенное удовольствие и ощущаешь полный контроль над положением, по собственному желанию контролируя чужое возбуждение. и тут же рывком ближе, втягивая нетерпеливо щеки.   ни для кого не секрет, что мафиози знает: видит насквозь до крайности нездоровые сигналы о кипящем наслаждении и пляшет на них всеми силами, направляя таз двумя резкими толчками и напрягая кисти, упирающиеся в кушетку. тепло, мягко, — осаму, дико падкого на женщин любой породы, пробирает до стягивания тугого узла в животе, до крепнущего органа, вылизываемого так, будто это божья длань или остатки мороженого на тарелке, но никак не налившееся кровью возбуждение, пока только примеривающееся к плавным махинациям.   осведомленность никогда не мешала и, знающий все острые углы неприязни жертвы, дазай со вниманием наблюдает за собственными пальцами, вплетающимися от виска в идеально уложенные волосы. возмутиться не дает, насаживая и стягивая пряди в кулак, выдыхая удовлетворенным полустоном от ощутимой попытки отстраниться. и ведь очень может быть, что голову внизу успело посетить недвусмысленное желание сжать зубы на причинном месте. вот только чересчур подходящим заполнением пустующего пространства оно выступало, незадача. брови изламываются в неизбежном недовольстве, но он только утыкается носом в лобок и стонет с членом во рту, как собака с непомерно объемной костью — и хочется, и колется. даже какой-то высокий звук издает, чтобы получить шанс отстраниться, но кончиком обводит все, от начала до конца, чтобы с наслаждением облюбовать парой долгих мазков уретру. со всем трепетом собирает предэякулят, улучив момент отстраниться и прижаться вновь одними губами: верхнюю обмажет, после — нижнюю. слегка припухшие, обе сияют чуть белесыми прозрачными разводами и тянутся в блаженное выражение вкупе с подернутыми пеленой горчичными радужками.   муситаро все еще очень зависим. от наслаждений, от страхов и любых негативных или же полностью противоположных им вспышек, — надавить во-от сюда и он рассыплется в руках, растечется массой без четких людских граней и лишь языком ворочать продолжит в желании или обласкать, или ядом плюнуть. на то и рассчитано, определенно, поэтому, отстраняясь от привычного сценария и шлепая олицетворением возбуждения по подставленным губам, суицидник изворачивается и ухваченным за время утех жгутом стягивает одно из бледных запястий.   — чт–… — вся спесь, или, вернее, ее остатки, слетает в мгновение ока, но миг должного внимания шалости упущен: шатен с нажимом выгибает пойманную конечность, вынуждая обернуться боком, да ловко связывает с другой, скрепляя за спиной. протестующий вскрик заглушается ладонью, вовремя почившей на широко распахнутом рту.   — даже у мертвых есть, — дазай давит всем весом, прижавшись сзади и потираясь членом о белый халат в области ягодиц, на периферии сознания вызывая неприязнь даже к предмету гардероба, — у ш и.   волнами накатывает тихий, покусывающий за беззащитную открытость, ужас, заставляющий предпринять пару попыток лишиться импровизированных пут и опробовав даже цапнуть зубами за сдержавшую звук кожу. безрезультатно.   до безумия жарко, до подогнувшихся пальцев стоп огури _нравится_ чувствовать себя беспомощным в сильных руках, но крадущаяся паника от одной возможности быть взятым в совершенно собачьей позе перетирает в порошок кости и чуть ли не срывает дребезжащие дорожки слез по щекам. не при нем. он боится боли, унижения перед самим собой и сбивается в непонятый клубок волнения, незаметно потираясь о койку твердым выражением цветастого стресса сквозь ткань. до мерцающей полоски кругов перед глазами.   мучитель будто понимает каждую деталь чужой изменчивости, но продолжает, использует, ломает. если лишить нестабильную личность внешней осознанности происходящего, создать иллюзию вакуума, то и восприимчивость уляжется на новый лад, — как прописная истина. бордовый шарф плавно оставляет шею, с легкой подачей свободной руки мягкой лентой ложась поверх бегающих глаз, когда тяжело дышащего и потерявшегося в пространстве практически отпускают, навалившись и с довольством вслушиваясь в скачущий сердечный ритм.   — так, муситаро-кун? — возбуждение накрывают, выразительно мнут, не прекращая притирания к ягодицам, а в итоге и обхватывают, брюки отправляя болтаться к коленям да большим пальцем приглаживая сверху пурпурной кожи.   непроглядная темень скрывает и лежащую неподалеку жертву вскрытия, и яркий для чувствительных глаз белый свет, но расслабления не приносит: тревога откатывается прочь, однако ее место слишком выгодно занимают единственные даримые ощущения — чужие руки, движения, даже дразнящий выдох в затылок готов испепелить в считанные секунды. выдавить удается неуловимое согласие, выраженное небольшим толчком в руку. осаму знал, какое отвращение вызывает обыкновенный секс, — любая половая связь, с мужчиной ли, с женщиной ли, — и был бы сам не собой, если после пары использований теплого рта, которые наоборот, пусть и не обговаривалось обыкновенно, воспринимались с энтузиазмом обеими сторонами, не решил распустить—   ≪да хер свой распустить, как же≫.   лаконичное ≪нет≫ читалось шатеном таковым же ≪да≫; ≪пошел ты, блять, нахуй со своим спермотоксикозом≫ — красная тряпка. шалость, непременно, удалась, поэтому улыбчивый, словно только что новехонькую игрушку из автомата заполучил, мужчина потирается уже не о ткань, а о голые филейные части удачно оставшегося без слов патологоанатома.   длинные пальцы постукивают по влажным губам в намерении скользнуть внутрь и муситаро самостоятельно обхватывает их, как до того насаживался глоткой на член. скользит в ложбинки языком, посасывает, вряд ли особо отдавая себе отчет и нагибаясь вперед, ближе к единственной успокаивающей точке опоры. обостренные рецепторы отвечают покалыванием, а мысль о том, что это всего лишь привычный минет, так греет, что раздается даже слабый стон удовольствия следом за ленивым причмокиванием. нет, ни на что большее они ни разу не сговаривались, но кто бы сомневался, что момент упустят. все хорошо, пока он просто использует рот, все привычно, не отталкивающе. все было бы хорошо, если бы наполненность вновь не схлынула так же мимолетно, как и появилась, а холод слюны не опустился по копчику от линии рубашки к самому сокровенно-нетронутому. воздержание губит, вы знали?   круговыми движениями вокруг, совершенно шутливо, и, не давая опомниться, втиснуться на одну фалангу, не дальше, — стенки сжимаются чуть ли не намертво и огури в который раз машет головой в качестве молчаливого протеста. знает ведь, что комментировать бессмысленно, вот и не распинается, жмурясь даже под импровизированной повязкой. скованными конечностями ведет, натирая, но завязано слишком хорошо, на неимеющуюся совесть. от беспомощности хочется, — лишь хочется, — подвывать, хоть и искрится где-то на фоне тонкая нить наслаждения ведомым положением, полностью открытым.   — не припомню, чтобы играл в насильника, а ты? — движения по стволу становятся размашистее, мутная капля снова заботливо смазывается. — и не собирался. позволь же нам обоим избежать этой неловкой ситуации, ну-у.   — так и хочешь клеймо состоявшегося дон жуана.   как констатация факта. бывший детектив создает иллюзию участливости и если уж удумал прослыть неплохой утехой для еще одной задницы, то, с горем пополам и наплевательством к собственной ныне рушимой чистоте, мешать — себе дороже. в перспективах выгодно сплясать на этом, пустить один-другой раз ≪унижения≫, — начинавшего, не вслух будет сказано, будоражить и громче отбивать ритм частым пульсом в висках, — в честный обмен на меньших остолопов-подчиненных или заслуженные пару недель затишья, за которые и отмыться полностью будет раз плюнуть. наскоро составленная цепочка в воспаленном сознании кажется логичной до ужаса; не просматривается и намека на шанс самообмана во имя благого успокоения или доказательства признания ситуации более приятной, нежели она представлялась изначально. таков муситаро — искусно лжет лишь себе одному, перескакивая-переобуваясь так быстро, но упорно убеждаясь в выгодности того или иного, если уж оно неизбежно. признать приносимое вероятным сексом удовольствие и склонность к легким мазохистским наклонностям — размечтались. даже зажатым, повязанным, с каменным стояком и уже легче входящими вглубь пальцами.   всему нужно время.   податься назад бедрами, резко, отчаянно, чтобы тихо шикнуть от распирающего дискомфорта и тут же вильнуть вперед под одобрительный до приторности неразборчивый шепот над ухом. шаткая осознанность расползается по швам, пока уверенные пальцы сзади все протискиваются, причиняя неудобство, а спереди же — со жгучей сменой темпа оглаживают, надрачивают полюбовно, текучей патокой обволакивая пах до низа живота, вынуждая метаться, метаться, метаться. лучше хуже — некуда, и член яростно напрягается, подергиваясь, в порыве скорого приближения к, да ну сколько это может длиться, логичной концовке, но в момент основание крепко пережимается. до боли вкупе с разочарованным стоном, бесконтрольно вылетевшим до крепкого сжатия зубов.   с него хватит, абсолютно хватит. дазай чувствует, как муситаро ерзает, тянет жгут, сильнее стесывая кожу, и озирается рефлекторно, тревожно, словно и видит что-то, кроме вспышек и зернистой ряби. теплая агония, вызванная принудительным наслаждением, — до сумасшествия буквально рукой подать, если предположить, что хоть один из присутствующих бывал в здравом уме. пальцы в последний раз расходятся в стороны, чтобы покинуть тело и завлекающе пробежаться вниз, щекочуще-интимной линией по мошонке. отдача следует отрадой для помутненных глаз смотрящего: от нового контраста огури выгибает до хруста, он срывается на полувсхлип и молча разевает рот, секундой позже с долей привычного самообладания и без лишних попыток в слова расставляя шире ноги и стопой, словно по чудесной случайности, приземляясь аккурат на туфлю мучителя. небольшим увесистым каблуком по лакированному мыску. характер, что ж, не пропьешь и не вытрахаешь.   переживая не самые приятные последствия для попавшей под удар конечности, пострадавший не издает ни звука — не тешить чужую гордыню, но учинитель будто чувствует успех, удовлетворенно посмеиваясь с хрипотцой и полностью выпадая из реальности быстрыми подмахиваниями навстречу руке. довольство, удивительно, преисполняет обоих: было бы до невозможного скучным получать желаемое на блюдце с голубой каемочкой. собственно, по этой же причине строптивый чистюля, по совместительству выступающий одним из самых доверенных лиц, манил до мурашек по спине и безудержного хотения, которое прямо сейчас мокро проскальзывало меж сжимающимися стенками кишечника. принимающее нутро замерло, когда в скрытых тканью глазах без преувеличений потемнело с удвоенной силой. муситаро кажется, что он попал в пылающую клетку без спасительной дверцы и мечется внутри, обжигаясь и едва не воя. в клетку из своего тела, из обостренной нужды кончить и распирающего органа внутри. ему кажется, что если успокоиться, то он почувствует каждую обхватываемую вену на проталкиваемом настойчивее и настойчивее. не затягивать и подставиться назад, здраво, если это еще возможно, решая, что лучше уж он сделает это сам и, может, заслужит милость от крепко держащих пальцев, чем все нагло устроят за него. не смириться, но уступить; не победа, но и не поражение, — хмурящийся и помотавший головой от первого полного проникновения врач знает, что успеет по-своему подгадить в жизнь кое-кому зарвавшемуся, пусть и не до желанного финального хруста позвонков, пусть и с некоторыми напрягающими последствиями. напрягающими всяко меньше, нежели творящаяся ситуация и горячие губы у затылка, физически ощущаемое превосходство и смена направления движений. дазай делает заминку-поблажку на самое ничтожное из возможных мгновение, качнувшись назад и вбиваясь в прошитое сотнями искр тело, получая рваный стон и рефлекторную попытку отстраниться. для огури происходящее подобно насаживанию на раскаленный вертел — жар притягивает, но ранит похлеще ножа. только бы как-то сбежать, облегчить участь, но позволить себе можно лишь нагнуться сильнее и прислушаться к отдаленным ноткам своего удачно неугасшего экстаза под ласкающей рукой. швы плотной ткани впиваются в разгоряченную плоть повсюду, где имеют точку соприкосновения, и скрытая молчаливая радость от того, что раздеться полностью не принудили, даже раскрывается неуверенным бутоном: складки одежды, по ощущениям, оставляют глубокие борозды на теле, пусть и незначительные в действительности, а руки, затянутые жгутом, только усиливают контраст. он будто связан от и до, стянут лентами шибари из собственного облачения и не уступающими им по прочности остатками исковерканных еще со времен вступления в сомнительную организацию моральных принципов. боль отступает после целой непроглядной вечности, выраженной толчками шестью, но муситаро не осознает этого сразу, лишь ухватив за хвост миг, в который приоткрывает рот и сам ведет тазом навстречу, наплевав на злорадное «ой ли?» близко-близко. плотные сжимающиеся мышцы обволакивают, скорее, тягучим пластилином, и суицидник бы соврал, заявив, что продолжает играть в хозяина своего рассудка. в желаниях, чего таить, он был на все двести откровеннее: сходил с ума. с ума от добровольного принятия всей длины с глухим чвяканьем, с ума от заметных любому стороннему глазу порывов к самоудовлетворению посредством занятного катализатора в виде прилегающей и липнущей ткани, с ума от громкого гортанного звука, буквально выбитого посредством проскочившей по простате взбухшей головки. всего-то один раз, а согнувшегося кроет от нужды и до бензиновых разводов в созерцаемой темени. животная буря эмоций и такого же сорта покачивания внутри — то замирает, внимая одним подмахиваниям вошедшего во вкус, то меняет угол совершенно наобум, давая поерзать, то отвлекается на вылизывание покрытой испариной шеи. да за каждое новое поползновение наглец был бы казнен минимум раз, если бы на выражение возмущения оставалось время. не тогда, когда огури разрывается между стойким побуждением дать под дых и глубинным смыслом понятия «кайф», — а иначе не сказать, — от хлюпающего в заднице орудия морального убийства или даже больше — от вырисовывающейся в целом картины. хоть краски бери и пиши садись. или не краски. подрагивающее горло норовит подарить самоназванному мучителю новый стон, но тот срывается тонким неопределимым звуком, когда крупная ладонь устраивается на глотке и добротно сдавливает ее для достаточного перекрытия путей к поступлению воздуха. сам же босс жмется ближе, может спокойно прильнуть к застывшей спине, не замедляясь и лишь пальцами шутливо по эрекции чужой проскальзывая, самыми подушечками, до надоедливой щекотки. на лице осаму легко углядеть оскал, он зажимает добычу морально, физически, впитывая каждую судорогу кадыка о ладонь и без усилий воображая закатившиеся глаза, запрятанные под шарфом. уж не ясно, так ли оно на деле, но по напряжению, он знает, — наверняка. злоба муситаро точно бы окрепла в разы, если бы тот глядел на внешнюю непреклонность отвратительного знакомца, однако позволить себе сбросить оковы самоконтроля, даже сгорая и сжигая, сжимая и с прерывающимся темпом толкаясь, кажется невозможным. все же, иного полета птица, да и привыкать ли завсегдатаю безумства к ношению маски? агонией бьется мелкой, расходясь и рот широко распахивая — вдохнуть бы, тут же губами быстро ведя, на хоть сколь-нибудь внятные громкие речи глотка кислорода не находя. приходится, пусть и будто некуда уже было, но плотно к спине прикладываться, согнувшись до алой щеки чужой, чтобы разобрать несколько раз четко отлетевшее «мерзкий». набатом из последних сил. самодовольство, чувство выполненного чертового плана на день — в глазах и повадках дазая все, позволяющее удобнее пережать податливое горло и конвульсивно встряхнувшееся тело. огури кончает урывками, даже не имея уже возможности к ответным движениям или сопротивлению. здесь черт ногу сломит, пытаясь разобрать, какая крупица отвечает за хрусталики послеоргазменного удовольствия, а какая, будто обухом по голове, приводит в состояние замершего ледяным изваянием вкупе с негой замешательства грешника, все грехи которого только что милостиво отпустили. если бы хоть кто из деятелей локального шоу был верующим, то конкретно один избранный мог бы с уверенностью заявить, что был трахнут самим господом богом. да и может-то, в принципе, однако другому — чести много.

// // //

дойдет до истерзанного ядовитого существа и факт личного вожделенного вылизывания окровавленных пальцев, и знание о тошнотворном полюбовном выцеловывании синеющих следов на шее, и, конечно, воистину джентльменский поступок под грифом «кончи в муситаро, он будет вне себя от восторга», и многое-всякое-разное, но лишь дойдет, вместе с хлопнувшей дверью, заглушившей овации в чертову благодарность. сука.