Дофамин

«Господи, — думает Крейг, — о, Господи Иисусе». У Твика, сидящего напротив, лицо горит румянцем, дыхание тяжелое, а в темных глазах сияют звезды и одновременно с этим пляшут хитрые чертики. Приятный желтый свет от лампы льется на его лицо, одежду, волосы, и в этом свете он выглядит так... так.. Он выглядит ангельски-невинным, но при этом дьявольски-красивым, и Крейг, блять, сходит с ума. — Ебаные свечи, — шепчет Твик на выдохе, и это далеко не самая сексуальная вещь, которую он мог сказать, но Крейг почему-то сильнее возбуждается. Свечи. Ароматические свечи, которые Крейг, как самый настоящий романтик, купил по дешевке в Уоллмарте, источали странный приторно-цветочно-фруктовый запах, от которого в любой другой момент Такера бы потянуло блевать, но сейчас была совсем другая ситуация. В комнате жарко, но окно открывать не хочется, хочется наоборот прижаться друг к другу как можно крепче, быть еще ближе, хотя, казалось бы, куда уж. У Крейга уже стоит, и стоит крепко. Непонятно, что конкретно так повлияло на его эрекцию, потому что факторов было много: пубертатный период, Твик со своими чарующими бесятами в глазах, ночное время суток, удушающий сладкий аромат свечей из Уоллмарта или что-нибудь еще. Крейг не извращенец, но Твик сейчас кажется особенно горячим. Просто Крейгу шестнадцать, и у него жестко бушуют гормоны, а когда у тебя жестко бушуют гормоны, горячим может показаться даже фонарный столб — смотря с чем ассоциировать. Твик на четвереньках подползает к Такеру ближе, садится почти вплотную и смотрит в глаза, и в этот момент у Крейга сердце замирает и проваливается вниз. Мысли становятся громче, Крейг почти кричит внутри, ему хочется произнести фразу, совершенно ему несвойственную, потому что только она сейчас крутится у него в голове, как пластинка: «Какой стресс.» Твик сокращает расстояние между их губами до минимума, и Крейг краем глаза замечает, что кончики ушей, прикрытые взъерошенными светлыми волосами, окрасились смущенным розовым румянцем. — Милый... — шепчет Крейг в губы своего партнера и закрывает глаза. Он проводит языком по губам Твика и протискивается между ними, проникая в рот, очерчивает кончиком языка кромку зубов и затем встречается с языком парня, таким же горячим и влажным. Руки Крейга ложатся на талию Твика, нежно поглаживая, и тот, забираясь к Крейгу на колени, негромко стонет в поцелуй. Боже, как же Такеру это нравится. Крейг утыкается носом в шею блондина и вдыхает его запах, запах кофе с щепоткой корицы и мужского геля для душа. Крейг относится к религии с видимым скептицизмом и считает себя атеистом, но когда рука Твика опускается на его ноющий пах, ему хочется помолиться. Такер ведет широкими ладонями вниз, чуть сжимая нежную мягкую кожу пальцами, и шумно выдыхает. Он не может избавиться от желания быть еще ближе, поэтому подтягивает Твика и, обнимая, крепко прижимает его разгоряченное худое тело к себе. Блондин обвивает его шею руками и бормочет что-то не совсем внятное, но определенно горячее и, возможно, нецензурное куда-то Крейгу в волосы, зарываясь в них носом и опаляя кожу головы жарким дыханием. Когда рука Крейга скользит к ширинке джинс, Твик ощутимо дергается и испускает дрожащий вдох. Блондин ерзает у Такера на коленях, трется пахом о пах и тихо скулит, вжимая голову в плечи. У Крейга уже член болит от возбуждения, и ведь это не первый их раз. Ну, как, не первый... Раньше они обходились быстрой взаимодрочкой и мокрыми поцелуями, или, обкурившись, пробовали фингеринг, но сейчас все по-другому. Сейчас хочется большего. Рука Твика продолжает гладить член Крейга сквозь плотную джинсу, и Крейг думает, что сейчас кончит, поэтому представляет Клайда в пижаме с лягушатами, который ест тако и тупо смеется. Работает на «ура». Не то, что бы Крейгу не нравился Клайд, просто Клайд — человек, не подходящий вкусам Крейга по всем параметрам, и вообще лучший друг, а дрочить на лучших друзей как-то не в кайф, тем более на таких, как Донован. Дрожащие пальцы тянутся к пуговицам, и Крейг вдруг замечает, насколько Твику идут чертовы рубашки. Ссаные ароматические свечи из Уоллмарта по-прежнему душат своим приторным запахом, заставляя пытаться вдохнуть глубже, Крейг расстегивает последнюю пуговицу и спускает с Твиковских плеч легкую ткань. Прохладные руки с потрескавшейся на узких ладонях и пальцах кожей лезут Такеру под футболку и задирают ее, слегка обнажая пресс, и у Крейга перехватывает дыхание. Твик подцепляет пальцами замочек и с характерным вжиком расстегивает ширинку на джинсах Такера. Крейга ведет. Он словно в припадке хватается руками за обнаженные худые плечи Твика и держится за них так, будто от этого зависит его жизнь. Худенькая ручка скользит в джинсы, тонкие длинные пальцы оттягивают резинку белья и неспешно пробираются к изнывающему от возбуждения органу. Все внутри Крейга замирает, и даже сердце, кажется, перестает биться, и время останавливается. Рука в штанах тоже замирает, но не потому что так захотел ее хозяин, а потому что Крейг сам ее остановил, чтобы прекратить эту сладкую пытку. Но безмолвная игра в «Море волнуется» продолжается недолго, ведь Твик поднимает взгляд своих больших травянисто-зеленых глаз, таких сияющих, будто вместо привычных зрачка и радужки там огромная новая галактика с тысячью таких похожих, но при этом совершенно разных ярких звезд, и обращает его на Крейга. И у Крейга конкретно так сносит башню. Одно мгновение — и Такер уже нависает над худеньким Твиком, прижимая обе его руки за запястья к кровати по разные стороны от головы. Еще пару мгновений — и вся оставшаяся на парнях одежда стремительно оказывается на полу. Крейг отпускает руки и раздвигает ноги лежащего под ним на хрустящих белоснежных простынях парня, скользя взглядом по плоскому бледному животу с выступающими ребрами и очертаниями кубиков пресса. Сейчас бы очень пригодилась смазка, но у неопытных подростков ее нет и в помине, поэтому в ход идет слюна. Крейг смачно сплевывает на руку и проводит влажными, блестящими от слюны пальцами по колечку мышц внизу. Первый палец туго проникает внутрь, и Твик тихо мычит, прикрывая рот ладонью. — Ты знаешь, что во время секса вырабатывается гормон удовольствия дофамин? — Крейг добавляет пальцы и пытается отвлечь Твика разговорами, пусть это никогда особо не помогало. — Нашел время о гормонах думать, придурок, — фыркает Твик и морщится, плотно стискивая зубы. Ругательства Крейга возбуждают. В далеком детстве был Томас — славный парень с синдромом Туретта, которым Крейг был неимоверно восхищен. Ему не нравился сам Томас как парень (как минимум, потому что парнем он не был, серьезно, девять лет), но слова, эти грязные слова, что время от времени невольно вылетали из его рта, определенно затрагивали что-то в глубине его души. И тела, как оказалось. Но и без того размытый ребяческий образ растворился, как сахар в горячем чае, когда Крейг посмотрел на Твика по-иному. Крейгу было почти четырнадцать, и он пришел в кофейню «Твик брос» за компанию с Клайдом, потому что Клайд хотел купить свежих шоколадных маффинов для своей новоиспеченной подружки. Ричард и миссис Твик были заняты, поэтому заказ принимал четырнадцатилетний Твик Твик в мятой черной рубашке и с двумя разноцветными силиконовыми браслетами на правой руке. Заходящее солнце сквозь стекло витрины бросало рыжий свет на его симпатичное гладкое лицо и красиво золотило торчащие в разные стороны волосы. Крейг тогда подумал, что у Твика аристократичный острый нос и невероятной красоты глаза: зеленые такие, как молодая весенняя листва. Тогда в глазах играли солнечные лучи, сейчас же в этих же глазах пляшут озорные рыжие язычки пламени дешевых ароматических свечей из Уоллмарта. Такер со странным хлюпаньем вытаскивает пальцы из Твика, и смотрит тому в глаза, как бы задавая немой вопрос. Твик медленно кивает, и Крейг на какое-то время вообще перестает дышать. Рука тянется к лежащим на полу рядом с кроватью джинсам и вытаскивает из кармана небольшой блестящий квадратик. Такер рвет фольгу, раскатывает по члену латекс, и, смазав орган слюной, приставляет головку ко входу, а затем, шумно выдохнув, аккуратно входит наполовину. Твик жмурится, кусает губу, заламывая светлые брови, и болезненный стон срывается с его губ. Крейгу и самому хочется простонать, но он сдерживается; у него перед глазами в бешеном ритме пляшут и мельтешат многочисленные цветные мушки, когда блондин сильно сжимается. Твик шипит сквозь стиснутые зубы и, приоткрыв один глаз, мычит. Стоп. Проходит немного времени, прежде чем Крейг начинает двигаться. Он плавно толкается, чувствуя, как плотно стенки обхватывают член, и шумно дышит. Толчки становятся глубже, размашистее, и вскоре парень под ним крупно вздрагивает, выгибается и стонет в голос, крепко обхватывая ногами поясницу. Вот и оно. Такер толкается сильнее, пытаясь повторный раз попасть в то же место, и ему это удается: Твик снова вздрагивает и протяжно стонет. Он судорожно хватается за плечи Крейга, царапает неровными ногтями кожу, захлебывается в собственных стонах, когда Крейг, ощущая приближение разрядки, ускоряет темп. У Такера перед глазами взрываются тысячи фейерверков, таких ярких, сияющих, и ему, кажется, никогда еще не было так хорошо, как сейчас. Он со стоном изливается в презерватив и пытается отдышаться, напрочь забыв обо всем, что они говорили и делали до этого момента. В посторгазменном кайфе голова пустеет, и от мыслей о гормонах не остается и следа. — Крейг... — Такер поднимает голову и видит перед собой раскрасневшееся лицо Твика, сначала он не понимает, что тому надо, а потом до него вдруг доходит: Твик еще не кончил. Такер собственноручно помогает своему парню довести дело до конца, заставляя излиться себе в ладонь, а затем, абсолютно вымотанный, валится рядом с ним на постель. — Мне кажется, я увидел звезды, — Твик поворачивается к Крейгу, весь такой разморенный, уставший, и смотрит ему в глаза. Крейг в ответ на это только хмыкает и улыбается, медленно проваливаясь в сон.

* * *

— Ты знаешь, что ты очень милый, когда спишь? — с этих слов и началось утро Крейга. — И тебе доброе утро, дорогой, — Крейг зевает и приподнимается на локтях, окидывая сонным взглядом комнату. — Как спалось? — Неплохо, — голос Твика звучит на удивление весело и бодро, и Такеру кажется это непривычным, но он не подает виду. У Крейга на пальцах остатки засохшей спермы, его волосы растрепались и слиплись от пота, а еще у него омерзительно пахнет изо рта, поэтому он, стараясь вообще не дышать, покидает комнату и идет в душ. Когда, помывшись, он приходит на кухню, Твик уже там. Его волосы сияют в лучах солнца и будто колючий нимб обрамляют лицо. На сковородке аппетитно шипит масло, жарятся блинчики, и во всем доме стоит этот чудный запах. Крейг садится за стол, и Твик, поставив перед ним на тарелку со свежими ароматными панкейками, выдает следующее известие: — В следующий раз снизу будешь ты. И Крейг, в общем-то, не против. Даже если следующий раз случится прямо здесь и прямо сейчас.