Вокруг любви, крови и риторики

И Розенкранц, и Гильденстерн мертвы… Кажется, минуту назад сама вселенная раскрыла для двоих свои объятия, чаруя калейдоскопом цветов и усыпляющим чувством расслабленности. Но стоило только Гильденстерн открыть глаза, как реальность, какой бы она ни была, затмила собой все. Она обнаружила себя в лесу, рядом с костром, на стоянке перед другой женщиной. Что-то было в этом не так, правда, сообразить что именно не представлялось возможным. Они смотрят друг на друга так, будто бы оглушены и вряд ли понимают, кого видят перед собой. Перед каждой — приятной внешности дева, наверняка попирающая богов, но ответа на то, как так получилось, нет ни у одной. Наверное, все связано с тем, что раньше так не было. Ответить на любые сомнения и побороть некоторое замешательство несомненно трудно. Одна из них знает точно, что кто-то из них Гильденстерн, а кто-то Розенкранц. Монета, которая скорее всего дважды заморозила время, лежит между ними словно извиняясь за то, что совершила полет вокруг земли и вернулась на исходную точку. Первая дева, сморгнув пару раз, протягивает руку вперед и водит ею перед лицом подруги, не касаясь его. Вторая, кажется, просто оценивает вид той, кто в данный момент перед ней. Слова, необходимые для того, чтобы разобраться в происходящем, не находятся. Они все застыли на губах. Странным, незнакомым, напоминающим перезвон колокольчиков, голосом та, у кого светлые волосы, все же решается задать вопрос: — Какое твое первое воспоминание, Розенкранц? Женщина с темными волосами широко раскрывает глаза, обеими руками указывая себе на грудь с немым вопросом, мол «Кто, я?», потом она усмехается, сощуривается, открывает рот и по виду заметно, что в эту же секунду в памяти ее что-то наклевывается. Нечто связанное с пустотой и удушьем, что вполне понятно ее подруге. Она нетипично для себя хмурится. Гильденстерн уже только по этой последовательности действий понимает, что не ошиблась, когда произнесла своим, но в то же время слишком чужим, голосом имя. — Ты никогда не даешь минуты на то, чтобы постичь прекрасное. — Мы были мертвы, так? — продолжает напирать сидящая напротив. Розенкранц вновь открывает рот, держа один палец в воздухе, но, видимо, передумав, моргает, а потом впадет в задумчивость. Гильденстерн придвигается ближе, шепчет: — Я уверена… что нечто до этого было по-другому. — До чего этого? — легкомысленно, с милым удивленным выражением хорошенького личика, которое заставляет усмехнуться Гильденстерн и на секунду присмотреться к ней внимательнее, выдыхает Розенкранц. — До всего! — отрезает светловолосая, поднимаясь на ноги и начиная мерить шагами землю. Розенкранц какие-то минуты смотрит на подругу, а потом взгляд ее цепляется за монету, она тянет к ней руку, но не успевает ее поднять, потому что подруга хватает ее за запястье. — Не начинай сначала… — смотря в глаза Розенкранц, цедит Гильденстерн. Та почему-то судорожно выдыхает и сглатывает. — Что не начинать? — Она все равно будет падать не той стороной, — смотря будто бы сквозь нее, отвечает Гильденстерн. — Откуда ты знаешь? — с удивлением спрашивает Розенкранц, но, заметив, что у подруги после этого вопроса взгляд вдруг стал осмысленным и немного злым, еще раз сглатывает, слабо улыбается и просто отвечает: — Ладно. Гильденстерн отворачивается от Розенкранц и смотрит вдаль, судорожно перебирая воспоминания хоть о чем-то, но голова ее пуста и ни на один тревожный вопрос у нее не находится ответа. Розенкранц же, с тоской взглянув на ее спину, стараясь не выдавать своего недоумения голосом, спрашивает: — И почему тебя так волнует то, что мы, как ты говоришь, были мертвы? Гильденстерн от ее слов кривится и поворачивается, всплескивая руками с криком: — Потому что что-то было по-другому! — Но что было по-другому? — тут же наивно интересуется Розенкранц. — Не знаю… — дрожит от непонятной ярости Гильденстерн, настаивая на своем как маленькая девочка, которая что-то выдумала для своей сказочной страны и пытается объяснить родителям то, что понятно только ей. — Ты была другой, я была другой! Розенкранц начинает беспокоиться за подругу, на секунду задумываясь о том, что той, может быть, не здоровится. Спокойно, вспоминая что-то о помешательствах, она старается говорить как можно честнее: — Но ты все равно не можешь этого вспомнить, так какая теперь разница? — Разница? — усмехается светлая голова. — Всегда есть разница, в тот раз мы тоже не особо ее искали, и оказались мертвы. — Ты уверена? — противоречит Розенкранц. — Вдруг это только дурной сон? — А, ну тебя! Гильденстерн в эти минуты чувствует отчаяние, стоит ей на мгновение задуматься о том, что ее подруга мертва, делается дурно. Она готова смотреть на что угодно, только не на это. Нельзя отрицать, что сидящая с типичным для нее растерянным выражением лица стала… Симпатичнее? Более располагающей к себе? Милой? «Ну как хотя бы себе объяснить то, что понятно только мне!» — топает ногой Гильденстерн. Розенкранц чему-то тихо усмехнувшись, поднимается с места, делает пару шагов навстречу подруге и кладет руки на ее плечи, пытаясь ее развернуть к себе. В ее понимании, она еще никогда в жизни не видела у Гильденстерн настолько нежных черт, как сейчас. И ей так об этом хочется сказать. Встретившись с недовольным и строгим взглядом подруги, она слегка краснеет, но тихо шепчет: — Что бы там ни было из того, чего мы обе не можем вспомнить… Я еще никогда не видела тебя настолько красивой. Гильденстерн широко раскрывает глаза на это признание, не понимая, почему в груди вдруг так сильно заколотилось сердце. «Тогда… Тогда… Я бы не решилась. Но сейчас я считаю так же», — с трудом мыслит она. «Что же изменилось? Что? Что?!» Розенкранц же медленно приближается к ее губам, смешивая их дыхание в одно. Невозможно оторваться от этого занятия. Через какие-то минуты Гильденстерн обнаруживает себя крепко прижатой к груди Розенкранц, и все мысли ее уходят куда-то в дальнее плавание… Вечером обе весьма довольные друг другом влюбленные наткнулись на бродячий театр. Обеим было странно видеть, как его владелец сначала смертельно побледнел, а потом разразился пятнадцатиминутной речью, в которую вкраплялись непечатные выражения, чей смысл был не до конца ясен ни Розенкранц, ни Гильденстерн: «Какого дьявола здесь делают женщины?!» На самом деле обеим было странно наблюдать в спешке собирающуюся труппу, а куда деваться, когда они остались одни на лесной тропе, было не ясно вдвойне. Но для начала обе взялись за руки.