Как умирают Боги

Ноги были охвачены дрожью. Путь был проделан долгий и нелегкий. Молодой жрец знал, что он близился к концу. Конец был неминуем. Уже скоро, совсем скоро он дойдет до места, до последнего места в этом смертном мире, где он сможет найти себе пристанище, чтобы наконец приготовиться к финальному пути. Высоко вздымались горы, на верхушках блистали белые шапки снега. Молодой жрец изо всех сил старался не оглядываться назад. Его преследовали уже несколько дней и ночей. Он был последним из приверженцев древней веры и хорошо знал, что должен сделать. Он веровал с непоколебимой твердостью и готов был претерпеть ненависть, гонения, и даже смерть. Все то, к чему его готовили с самых ранних лет, теперь нужно было пройти самому. Он шел исполнить то, что он должен был совершить пред самой смертью, то есть в преклонном возрасте. Теперь все это предстояло ему совершить в такие юные лета. И он уже дорос до сознания вечности жизни и у него не было страха смерти. Потому не мог ни остановиться на своем последнем пути, ни свернуть с него. Чем выше жрец поднимался, тем свирепее становился ветер, мороз обжигал кожу. Склон горы становился все круче, снежные шапки хмурились, готовые в любую минуту превратиться в смертоносную лавину. И тем не менее жрец знал, что вот-вот появится тот самый шпиль. Это как проход в иной мир. Ты сойдешь с ума, если будешь уделять внимание при переходе всяким деталям. В конце концов, как наставляло учение, достигший конечной точки своего следования, да позабудет все тяготы дороги. * * * - Ваше святейшество! При всем моем уважении, не слишком ли много хлопот и труда ради убийства одного жреца? Восстание этих темных язычников было успешно подавлено нами, а все, кто не принял в сердце единого Бога были преданы земле. Неужели действительно смерть этого мальца стоит того, чтобы снарядить аж десятерых рыцарей. - Ваша милость, князь! Скажите мне, вы читали писание? Мельком взглянув в глаза всаднику на быстроходном коне, спросил священник. Мул священника, уже многие годы служивший ему, немного сбавил свой ход. - Ну конечно читал. Покарай меня Бог, если вру! Как мой сюзерен преподнес всем его вассалам писание, так я один из первых его всего и прочел, и веру принял. Другие даже колебались, но только не я. А почему вы спрашиваете, неужели, ваше святейшество, вы сомневаетесь, ведь… Князь уже даже собирался креститься, но священник, облаченный в черную рясу, поспешил деликатно, но холодно прервать его. Ведь князь пытался повернуть беседу в не очень приятное русло. - Я ни в коем случае не ставлю и не ставил никогда под сомнение ваше благочестие и верность заветам матери церкви. Про себя священник подумал: «Какого господина не встречу, пусть самого мелкого, и каждый кто хоть немного грамотен и писание прочел, так будто и первый веру в свое сердце принял, некоторые даже клянутся, а на деле маловерные.» Вслух же сказал. - Я спросил у вас, читали ли вы писание для того, чтобы напомнить вам историю нашей с вами матери церкви, господствующей от бескрайнего моря на западе до густых лесов на востоке. Единая вера не всегда была почитаема среди людей. Были времена, когда люди забыли ее, отвернулись и миром правил дьявол и порок. Через разных его прислужников, вроде этого молодого искусителя, что укрывается от нас вот уже несколько дней. И число верующих было ничтожно мало, но снизошел к нам Спаситель. И собрав около себя двадцать учеников, начал возвращать людям свет истины. Не сразу этот свет проник в их сердца. И многие годы, сильные мира сего, но неверные, убивали, резали и сжигали, распинали и насиловали нас и нашу церковь. Но даже не имея ни денег, ни власти, все равно она восторжествовала, ибо учение ее истинно и верно. И если бы это было не так, то не удалось бы ей воспрянуть. Я прав? Мул фыркнул, и это словно передалось и господским коням. - Да, да конечно, ваше святейшество! Да только я не пойму, как это объясняет то, что мы гонимся за этим недобитым шаманом уже несколько дней подряд. - Я все же советую вам еще раз перечитать писание. Ибо сказано там, что дьявол хитер и опасен, и даже когда кажется, что он побежден, не стоит расслабляться и давать ему хоть малейшую возможность взять верх, дабы навредить вере и добрым людям. Пусть этот жрец и один, пусть он слаб и разбит, но в душе у него теплится опасный огонь – дух, уже однажды совративший человека. А чего у дьявола не отнять, так это того, что он мастерски может имитировать Бога, ибо только на копирование он и способен. Дьявол завидует Богу, ибо творения дьявола не долговечны и уродливы. И он подобно нищенствующей и бессильной церкви в самом начале ее пути, может попытаться возвратить свою власть пока жив, и пока существуют те, кто клянется ему в верности. Он несомненно провалится, но только представьте сколько душ пред этим он может загубить. Так что вытравливая улей, нужно уничтожить всех до конца. - Ваше святейшество, но позвольте! Вступил в разговор рыцарь, ехавший чуть впереди. Он придержал своего коня и поравнялся со священником. - Жрецы молятся не дьяволу, но просто своим духам. И весь народ здешний. У меня мать из местной знати. Неужто они все это время молились дьяволу?! Но ведь тогда они должны были бы молиться только одному богу, как и мы? Разве не так? Князь взглянул недобро на своего вассала, но прежде чем тот что-либо сказал, священник ответил: - Не гневайтесь, князь. Такое еретическое невежество типично для только-только познавших истинного Бога. - Видите ли, у дьявола много имен, много лиц. Его никогда нельзя застать в одном виде или форме, он существует в разных ипостасях. И сам он не может себя заставить быть в едином обличии. От того он и слабее творца и завидует ему. Ибо не способен познать блаженство и покой. Так что да. Все это время местные, темные, непросвещенные поклонялись никому иному, как дьяволу. Они молились земле, но на самом деле отдавали хвалу гиене адской. Они приносили жертвы во славу природы и для успешной войны, и тем самым тешили самолюбие и честолюбие отца ужаса, сами не ведая кому отдают хвалу. В этом и есть мерзость дьявола – лицемерие и ложь, и теперь, чтобы этот букет не расцвел снова, наш долг перед Господом, задавить последний гнилой плод, что мечется где-то впереди в горах во мраке на ветру. И наш долг упокоить его на век. * * * Глаза были широко открыты. Жрец лежал без движений. Взгляд его был устремлен в небо, где кружила огромная хищная птица. Это был горный орел. Впрочем, молодой жрец не мог с полной уверенностью сказать реальная ли это птица, или просто у него начались предсмертные видения. Об этих видениях рассказывалось в легендах о последнем пути жреца, когда семь дней и семь ночей без лошади или мула жрец должен был идти пешком на священную гору. Гору, куда взбираться было позволено только жрецам в почтенном возрасте на излете их жизни. Теперь, впрочем, можно было пренебречь некоторыми мелочами. Жрец не был в почтенном возрасте. Но вся вера была под угрозой. И он должен был выполнить свой долг. Впрочем, одно условие жрец все же сумел выполнить, хоть и не по собственному желанию. Лошадь, что всю дорогу сопровождала его, лежала где-то далеко внизу, у самого подножья гор, обессиленная и бездыханная. Возможно, ее уже глодают дикие звери и покушаются на ее останки птицы. Может быть этот орел и прилетел сначала завидев лошадь, но после заметил более аппетитную добычу, нетронутую еще никем. Жрец понял, что более лежать он себе позволить не мог. Его звал сон, но это был отвратительный, трупный сон нижнего мира. Он манил его смрадным запахом. Поддаться ему, значит быть обреченным на вечное забвение, так как он еще не выполнил свой долг. Одиночество, без почивших предков, и в полном исчезновении... Нет ничего хуже для человека, лишенного связи со своими корнями, землей, ведь он является их продолжением. Потерять их – потерять себя. И Боги обрекали каждого не живущего праведно на это самое суровое наказание. Убить тело, не значит убить душу. Настоящая смерть – забвение. Он должен был получить покровительство предков через ритуал приобщения к ним и продолжать жить в иной форме. Ноги опустились в снег. Жрец внезапно осознал: «Нет, это не простой орел, это не просто хищная птица кружится надо мной. Это посланник, посланник Богов, он следит за мной, наблюдает, выполню ли я, последний жрец, свой долг. Даже больше, не могут Боги допустить собственную смерть в умах людских. Это все иллюзия, иллюзия, как радуга в отражении воды. Это испытание. Моя верность слову истины приобщит мой народ к опыту святости. Через меня будет решаться будущее народа. Если я выполню свой обет, свой долг, то и Боги разрушат ту кровавую иллюзию, что ниспослана на нас, и я буду взирать на триумф из мира вечного на моих братьев». * * * - Господи, упокой их душу. Аминь. Проведя рукой в воздухе, священник быстро сменил свое благоговейное лицо на строгое, деловое. - Несите следующего. - Я не понимаю, ваше святейшество, почему мы не можем просто скинуть их всех в яму и захоронить разом. Мы просто теряем время, вполне возможно, что этот жрец уже скрылся. - Терпение, ваша милость, терпение. Терпение, одна из самых главных добродетелей церкви. К тому же, было бы кощунством пройти мимо следов этого побоища, что оставили тут язычники. Каждый из этих людей мученик, и заслуживает достойного захоронения по всем канонам. Вокруг лежали и висели прибитые к деревьям тела. Разрубленные на части, повешенные, они гнили. И у всех на телах был выжжен красный крест. Так помечали язычники своих врагов, всех, кто осмеливался бросить вызов вековым традициям и устоям. Подобные вещи происходили со времен первых миссионеров, что прибывали на местные земли. Густые леса, обрамленные горами со всех сторон позволяли оставлять этот край замкнутым и непреступным для случайных пришельцев. И здесь сложился свой замкнутый мир со своими законами и правилами. Потому новые перемены не понравились никому. Так что самые нетерпимые стали проводить такие карательные кровавые акции над бывшими единоверцами, предавшими веру. Это всегда срабатывало. Ведь если в прежние времена пришедшие со своими богами чужаки вырезались, то почему это не должно было сработать и с другими? Разница была в том, что раньше к ним приходили отдельные племена, и встретив яростное сопротивление, сразу же уходили прочь. Не знали местные, что за миссионерами стояло нечто большее, чем просто общность. За миссионерами стояло государство. И взяв к себе на стяги герб с девизом защиты и распространении веры, в леса пришли обученные и профессиональные рыцари. Только они в отличии от миссионеров имели довольно корыстные цели. Впрочем, не следует обобщать. Ведь если бы вера в единого бога ни для кого ничего не значила, то ново посаженый король вряд ли бы отдал церкви на безвозмездной основе одну десятую своих земель. Впрочем, о том был ли это бескорыстный порыв или долгосрочный расчет историки будут спорить долго. - Во истину, ваше святейшество. Это была справедливая война. Глядя на то, что делали эти мрачные изверги, я все больше и больше в этом убеждаюсь. - Любая война за Бога справедлива! Помолимся же каждый за себя, за этих замученных людей, и да даст нам Бог завершить то, что должно. * * * Орел исчез где-то в небесах. Ветер усиливался, небо заволокло облаками. Жрец был совсем близок к завершению своего пути. Шаг за шагом он неумолимо приближался к своей цели. И вот заветный камень древних уже взирал на молодого жреца. Его путь завершен. Он опустился на землю, спина коснулась холодного камня. Осталось только ждать. Войти в медитацию и ждать. Ждать своего упокоения, слиться в гармонии с этим миром и переродиться в ином, увековечив себя и свой след в мире смертном, переродившись в мире бессмертном, вечном. Нахлынули воспоминания. Он любил эту землю, что его вырастила, ее леса и горы. Он вспоминал свое детство, дом, игры с соседскими детьми, вечерние посиделки возле костра и бесконечные истории про лес. Он вспомнил, как чуть не попался медведю в лапы, и том, как все жители объединились, чтобы убить косолапого. О том, каким вкусным тогда показалось медвежье мясо, и как потом всем поселением молились Богам, чтобы не гневались за убийство медведя. Ведь убили не по злому умыслу, а по необходимости. Его уносило туда, где не было кровавой резни, насильственных завоеваний и вторжений, где не было рыцарей на конях и закованных в латы праведников. Был только лес и люди, чтущие мир, в котором они живут. Жрец не открывал глаза, ему казалось, что вместе с его дыханием дышит вся Вселенная. Погружаясь в безмятежность и умиротворение, он все дальше отдалялся от реальности, его окутывало всепоглощающее состояние внутреннего спокойствия и забвения. Душевный мир и покой жреца не могло нарушить ничто, ни обжигающее дыхание мороза, ни сильный порывистый ветер, ни погоня. Они не успеют. Они не успеют его замучить. Он выполнил свой долг, и теперь возродится народ, возродится вера, и он в ней будет жить вечно. Все изменится. * * * Тело лежало бездыханным. Орел выклевывал глаз жреца. - Это он? - Он! Он! Я такие одежды за версту узнаю. Пусть его и растерзали местные орлы, сомнений нет, это он. Я их много в своей жизни повидал, и уж поверьте, не ошибусь! - Забавно вышло, господин князь, гнались мы за ним гнались, а он на гору забрался и сам помер. - Нет, не зря. Послышался голос священника. - Братья, именно сегодня, церковь восторжествует над этими землями раз и на всегда. Это не просто вершина горы. Вы и сами видите. Для местной языческой ереси, это священное место. Если бы их вера имела хоть какую-то власть, то мы бы и к подножью этого места и не добрались. Но теперь мы тут, и мы установим здесь высший символ триумфа. Провозглашаю заложить здесь храм! - Храм?!! Послышались удивленные возгласы. - Но, ваше святейшество, строить здесь храм будет не легким делом. - Спасителю тоже было не легко. Его путь был тернист и труден. Так не убоимся же мы пред своею горою! И внесем на нее крест. Аминь. - Аминь. Аминь прозвучало не слишком охотно. Князь же теперь пытался подсчитать, чего ему будет стоить выстроить тут храм, да еще и обеспечить его едой и водой. - Да начнем же свой триумф прямо сейчас! Окрестим этого язычника по нашим канонам, хоть и после смерти. Это будет для него высшим наказанием. Пусть мучается в аду не просто как язычник, а как вероотступник, ибо будет крещен. Рыцари вокруг не сильно вникали в суть сказанного. В конце концов если можно перекрестить убитых мучеников, почему нельзя посмертно крестить жреца язычника. Камень, у которого почил жрец, завалили, но решили не сбрасывать и не уничтожать. Сработала практичность. Решено было камень освятить, окропить святой водой и использовать в строительстве для новой церкви. Жрец упокоился, а следы его могилы стерло время. * * * - Десять плюс двадцать и если вычесть процент… Священник сидел на лавке, около входа в церковь с телефоном в руках и что-то считал. Он явно делал все это не в первый раз, и каждый раз как он заканчивал очередной этап, то чесал свою щеку. Наконец он встал и в раздумьях зашагал взад-вперед по пустой церкви. На него глядели витражи и иконы. Он порой поглядывал с неким недовольством на них, и то и дело ему хотелось спросить: «Чего уставились?» Наконец он снова сел. На лбу выступил пот, и священник барабанил пальцами по скамейке. Он нервно перебирал ногами по полу и досадливо сжав губы, крякал. - Ай, черт с ним! Два клика пальцами, пошел гудок. Еще гудок. - Алло, алло! Это, это я, отец Лаврин. Лаврин! помните, мы говорили с вами о продаже? Так вот, я готов, я готов все оформить. Только если вы повысите мне мою доходную ставку еще на десять процентов. - Да, я понимаю, что вы человек серьезный и мы договаривались, но и я, извините, не так прост. Кроме того, вы прекрасно знаете, что только я могу организовать вам полное владение этой церковью. Смею напомнить, что я не какую-то квартирку вам толкаю. Мы с вами говорим не только о соборе, но и об историческом памятнике. А учитывая, что вы еще и будете соединять его со своей тур зоной… Одним словом, я и так по-божески отдаю вам. От сердца отрываю. Впрочем, я не настаиваю, не хотите, мне и так живется отлично. Повисла многозначительная пауза. - Я знал! Я знал, что с вами можно договорится! Что ж, встретимся завтра, обсудим все. - Какой ресторан я предпочитаю? Знаете, мне чего-то восточного хотелось бы. Что ж, буду ждать с нетерпением. Пачка сигарет оказалась в руках у священника. Затем зажигалка. Дым потянулся струйкой вверх прямо к расписанному потолку. Вот и все! Теперь все наконец будет в порядке! Столько лет, столько долгих лет настоятельства… бесконечные прихожане с их печалями и бедами, плаксивыми переживаниями, внутренние церковные передряги. Отец Лаврин давно уже перестал искренно молиться, с сердцем относиться к происходящему. И наконец-то, наконец-то этому всему приходит конец! Сделка должна пройти идеально, по высшему разряду. Целый год Лаврин неустанно работал только для этого. Устанавливал нужные связи, перебирал потенциальных покупателей. Все ради этого момента, чтобы передать горнолыжному курорту этот собор в качестве исторического памятника и возможности переоборудовать его в музей. Естественно отец Лаврин обеспечивал полное невмешательство церкви. Нет, компания, конечно, подпишет обязательство о сохранении исторической памятки и все такое прочее. Но кого это будет волновать? Уж точно не Лаврина. Почти всю свою жизнь он смотрел каждый день на иконы Роба-крестителя, воздвигнувшего этот храм в честь триумфа новой веры над язычеством. Каждый день он крестился и крестил прихожан, а лики святых безмолвно обещали милость, отпущение грехов, вечную жизнь. Отец Лаврин отпускал службу и думал: А что дальше? Вот он вспоминает. Семинария, стажировка, если так можно сказать. Монастырь, сиденье по селам в церквях. И наконец – потолок. Финал карьеры, выше просто было не пройти. Точнее выше не пускали. За священником тянулись слухи содомита и хоть не подтвердить, ни опровергнуть их было нельзя, а связей в верхах он тогда не имел, то его так и оставили управлять хорошим приходом, но не более. Сейчас он, наверное, мог бы себе позволить пойти выше в церковной иерархии и стать епископом, может бы успел дорасти даже до кардинала, но жизнь на горе изменила его. Жизнь, которую он с одной стороны клял, а с другой находил в ней некое умиротворение, была вполне спокойной и размеренной. Здесь его в прямом смысле не касались дела нижнего мира. У него был хороший достаток, и не досаждали власть имущие своим пристальным вниманием. С другой стороны, он чувствовал себя узником. Узником ритуала, что связывал его. Он не хотел терять достаток, но с каждым днем соответствовать образу и роли священника для него становилось все более невыносимо. Поэтому его и не интересовала карьера в верхах, ведь чем ты выше, тем сильнее эта маска въедается в тебя. И тем более ты становишься проводникам того порока, который спаситель так проклинал. - Лицемеры, лицемеры, кругом одни лицемеры. Сказал Лаврин и растворился в дыму сигареты. * * * - А вкусная тут лапша, не правда ли, святой отец? - Может быть. Я сам-то не очень люблю ее, навевает неприятные воспоминания о полуголодной жизни в семинарии. - А мне наоборот, нравится, вспоминаю студенческие годы. Золотое было время. Лучшее. В кармане дыра, в холодильнике лапша. Порой даже скучаю по той беззаботной жизни. - Я не настолько сентиментален. - А зря. Честно говоря, вы действительно бываете грубоваты. - Хм. Что вы имеете в виду? - Да то, что вы человек в почтенном возрасте, вам бы помягче следовало быть. Слово держать надобно. Мы же по-хорошему с вами сначала договорились, а вы? Что ж вы так? Меня подвели, да еще и с кандидатом в мэры в конфликт вступаете. Не хорошо это. Как бы все это боком вам не вышло! - Что за пустая угроза! Только я могу устроить переход храма в ваши руки. Вам ведь это нужно? И как я понимаю, очень нужно. А если бы не нужно было, не ели бы вашу любимую лапшу сейчас со мной за этим столиком. - Да, нужно. У нас благороднейшие цели. Мы хотим привести в порядок прекрасную историческую достопримечательность, визитку города. Открыть ее для свободного просмотра. Тем более содержание храма будет за наш счет. Не думаете, что дороговато выходит? - Ну да! А рядом курорт ваш оздоровительный и реклама про то, какой ваш кандидат прекрасный хозяйственник. А по дороге в храм новая трасса с отелем открывается. Как раз по дороге в это райское место. Да вам мой храм по зарез нужен! Если вы пригласили меня с целью переубедить, то могли бы и по телефону сказать, я бы сразу отказал. Настоятель засуетился, явно собираясь уходить. - Эх, Лаврин, Лаврин! Не спешите убегать! Да! Только вы сможете передать мне храм так, чтобы довольными остались все и церковь, и люди попусту не бузили. Только не забывайте, что это не ваша собственность! А народ? Да что народ! Какая им разница! Они в храм только по праздникам приходят, и то не всегда. Я в церковь не хожу уже лет так десять. Да вы и сами заметили. И знаете? Я горжусь этим! Только взглянешь на этих остолопов с горящими глазами, противно становится. Они жалкие! Не имеют никаких убеждений и просто плывут по течению, или тупо следуют традициям, потому что традиции таковы. Так что советую не спешить! Боюсь время просьб скоро закончится! - Я, конечно, поражен широтой и большой оригинальностью вашей мысли, но я, пожалуй, пойду. - Ну что же! Тогда я вас спрошу: Вам говорит что-нибудь название клуба Черный Перец? - Не знаю. В нашем городе прорва греховных и содомитских заведений. Какое мне дело до одного из них? - Ну как же? Разве можно так называть то место, где любишь отдыхать?!! Отче?! - Какая чушь! Вы ждете какого-то признания? Сенсации? Можете выключить свой диктофон. Я знать не знаю ни о каком таком клубе, так что и признания от меня нечего ждать. - Обижаете. Я по-вашему дилетант какой-то? Знаете, владельцы таких клубов, как бы люди к ним не относились, все-таки пекутся о секретности своих клиентов. Но правда жизни состоит в том, что даже самые принципиальные сдаются перед перспективой больших заработков. - Я еще раз повторяю… - Отче, хватит! Я знаю все! У меня на руках записи видео наблюдений, имена всех ваших партнеров. Разного пола, я хочу заметить! В избытке свидетелей, готовых выложить на стол все! И отборные шавки журналисты, готовые порвать кого угодно за такой материал! Вы, конечно, и дальше можете отпираться, только боюсь, когда все это всплывет, вместо вас мне придется иметь дело с более сговорчивым человеком. - Что вы от меня ждете? - Организуйте перевод церкви в мою собственность на правах мецената. И никаких отчислений вам! Иначе… иначе ждите сюрприза! - Вы знаете… Лаврин зачерпнул лапшу прямо из тарелки своего собеседника. - Я теперь, кажется, понимаю почему вам так нравится лапша. После нее не чувствуешь себя сытым, она такая тонкая, что хочется есть еще и еще. Я думаю это в вашей натуре. - Может быть…может быть. - Разговор окончен. Завтра вы узнаете мой ответ. - Эн, нет! Сегодня! До полуночи! Я жду звонка с вашим решением. Если нет, уже в девять утра ищите себя в утренних газетах и не только. Каждая собака в этой стране узнает вас в лицо. - Уж не сомневайтесь, - закончил священник и направился к выходу. «Что он имел в виду?» - подумал бизнесмен улыбаясь, глядя на удаляющегося священника. * * * Пальцы на руках болели, очень болели. Лаврин смотрел прямо пред собой. Дорога, ведущая на верх все крутилась и крутилась вокруг горы. Машина осталась внизу. Он не помнил, как доехал, как переливал бензин в канистры. Канистры были тяжелые, но Лаврину вдруг захотелось пройтись пешком. Подняться на гору, как это он сделал когда-то впервые, попав сюда настоятелем. В храме в столь поздний час никого не было. Над городом садилось солнце, окрашивая все в цвет своих лучей. Оно подсвечивало верхушки деревьев, но вот уже красные крыши домов темнели и тускнели, и постепенно исчезали из вида. На город опускались сумерки. Двери храма отворились. Прискорбные иконы по-отцовски, укоризненно глядели на священника. И укор их был справедлив. Лаврин словно очнулся, вышел из оцепенения. Открыв канистру с бензином, он осторожно плеснул на пол. Потом еще. Плеск выливавшегося бензина волновал его и наполнял его сердце радостью. В Лаврине странным образом словно взыграло детство. Он носился с канистрой туда-сюда, словно с детским водяным пистолетом, кричал, как кричат дети изображая стрельбу. Вторая канистра тоже пошла в дело. Он обливал лавки, обитые бархатом, свечные столики, подставки под иконы. Ряса упала на пол, бензин смочил ее. Минута и Лаврин уже оказался за дверью. Он остановился и замер. Игра закончилась, он смотрел прямо перед собой. Но ни на что конкретно. Он смотрел сквозь. Вот и все! Все кончено. – выдохнул Ларин и достал сигареты. Струйка дыма потянулась вверх. Он развернулся и ступил назад в храм. * * * - Это шоу подарит вам незабываемые впечатления. Гимнасты эквилибристы, фокусники иллюзионисты, дрессированные дикие животные. И так, если вы желаете увидеть в этом году превосходное цирковое шоу Дьяволят, то поспешите купить билеты. Билеты можно приобрести в кассах дворца культуры. Диктор как всегда зачитывал слова с телесуфлера. Новости заканчивались. Замаскированная реклама цирка должна была закрыть блок новостей. Режиссер заглянул на минутку в телефон и испуганно замахал руками. Вечерние новости в пятницу закрыло другое событие. - Храм святого Роба-крестителя уже час охвачен пожаром. На месте работают два боевых расчета пожарной спец части, спецмашины. Возгорание началось в центральном зале, где проходили богослужения. Причины возгорания выясняются. Там находится наш специальный корреспондент Катерина Юлина, ей слово: - Спасибо Виктор. Сегодня около девяти часов вечера работники горнолыжного курорта заметили дым над храмом Роба-крестителя. Возгорание произошло внезапно, и причины до конца не ясны. В тяжелом состоянии был госпитализирован настоятель храма отец Лаврин. По нашим данным ожоги тела составляют около восьмидесяти процентов. Настоятель находится в коме. Прогнозы врачей не утешительны. Эксперты говорят об умышленном поджоге. Во дворе храма были найдены две канистры. Кто и зачем поджег храм остается загадкой. Екатерина Юлина, Богдан Савицкий с места событий, «Вести недели.» * * * - Ну пожалуйста! - Я же сказал- нет! Нет, и еще раз нет! Я не обязан выполнять твою работу. - Ну мне очень нужно отлучиться, подмени меня. - Я тебя уже не раз подменял. Все! Хватит! Ты свои долги не возвращаешь, так что как хочешь так и выкручивайся. - Ну и ладно. Я Степу попрошу. Маринка недовольно скривила носик и побежала по проходу складского помещения. - Степа, а Степ! Подменишь меня сегодня? А то мне отлучиться надо. - И куда ж тебе это так вдруг надо? Не отвлекаясь от своей работы, продолжая расставлять коробки по местам, спросил Степан. - Ну надо. - На вечеринку ее позвали! Как всегда! Она и в прошлый раз туда ходила. Не соглашайся, а то эта профура сейчас наобещает тебе, а потом ничего не вспомнит. - Слышь ты! Язык не распускай! Меня обижать нельзя – последствия непредсказуемые! Ты не слушай его Степан. Хочешь … ну… ну я не знаю. Хочешь на свидание с тобой сходим? - Пустая болтовня! Хрен ее потом на него вытащишь. Не соглашайся Степа, она мне тоже затирала. - Ты Макар не следишь за собой, пухлый и воняешь, а Степа, в отличии от некоторых, всегда выбритый и аккуратный. Еще он стройный. Выпалила Маринка. - Ах ты сука! Мало того… Макар не успел договорить. Громкий звук пощечины прервал его речь. - Это тебе за суку! - Ах ты! Да ты не просто… - захлебнулся Макар – Радуйся, что ты баба, а то я б тебе… - Да успокойтесь вы! Степан схватил Макара за руку и отвел в сторону. Затем вернулся, взял очередную стопку коробок и прежде, чем отнести их в подсобку, произнес: - Иди куда тебе надобно. Я тебя подменю. И не надо мне твоих свиданий! Маринка радостно подпрыгнула и захлопала в ладоши: - Спасибо Степа! Ты самый лучший! Ну все! Пока-пока, я побежала! Макар все еще стоял ошеломленный, почесывая щеку. Когда Маринка скрылась из вида, он заковылял в подсобку. - Эй, Степ! Ты это, ты это чего? Втюрился что ли? Степан не подавал виду и спокойно сортировал коробки. - Да ты не стесняйся! Ты ж знаешь, я могила. Степан продолжал укладывать коробки на полки и молчал. - Ну не томи. Есть у тебя на нее планы или как? Степан развернулся с коробками в руках, сунул их Макару и сказал: - Отнеси их в жилой комплекс. - Нет, ты брат с темы не съезжай! Вижу я что с тобой что-то не чисто. - А нечего меня на чистоту просеивать! Что мне еще сказать надо было? Ждать, чтоб вы подрались? Я все равно сегодня никуда не спешу. Да и дома делать нечего. А на работе люди, всегда есть с кем парой словечек перекинуться. - Так что? Ты согласился ради того, чтоб она просто не донимала нас? - А ты ее не знаешь? Если вцепится, то просто так не отделаешься. И потом, ты хотел, чтобы я ждал пока ты ей вломишь в ответ? И что потом? - Это да. Задумчиво проговорил Макар. Он вдруг осознал всю нелепость возможного, если бы он не сдержался, если бы не Степка. Позор. Подрался с бабой. Макар бросил коробки на пол. - Ну ты молодчага! Ты для меня теперь, Степка, герой! Знаешь, что? Стой тут. Ты только никуда не уходи. Я все сейчас организую! Макар метнулся за дверь подсобки. Степан лишь пожал плечами, поднял с пола коробки и вздохнув понес их сам. Макар вернулся минут через пятнадцать и запыхавшись выпалил - Пошли! Я угощаю тебя пивом! - Спасибо, но… - Никаких «но»! Я по-дружески! И отказать ты мне не в праве! Уж прости. Делать было нечего. Макар с кем-то договорился. С пивом, с действительно хорошим вкусным пивом, в городе была напряженка. А у Макара все было схвачено, он как паук в паутине был охвачен личными связями, знакомствами в обход всего. Вот и сейчас, сбегал, решил вопрос и попробуй ему откажи. Так что после работы друзья отправились за обещанным пивом вместе. Где его распить долго не раздумывали. Обитель Роба была совсем рядом с курортом, где они работали. Там были уютные заповедные места, зевак в такое время уже почти нет, да и идти не далеко. Друзья единодушно согласились, что лучше места не придумаешь. Отреставрированный храм после пожара полностью преобразился. Теперь он мало напоминал свой исторический облик и больше был похож на музей. Пришлось замять немало скандалов и сейчас он был открыт для всех. Во дворе храма даже было открыто кафе. Впрочем, день клонился к ночи, а значит, что храмовый комплекс, как его называли теперь не работал и был почти полностью пустым. Сам храм друзьям был и не нужен. Их больше интересовала смотровая площадка, с которой открывался прекрасный вид на город. - Эх, хорошо-то как! Я когда попадаю сюда, почему-то всегда мечтаю. Скажи мне, Степан, а у тебя есть мечта? - Трудно сказать. Я не из тех, кто строит большие планы, загадывает далеко вперед. Просто, знаешь, хотелось бы устроиться, чтоб на жизнь хватало и мир посмотреть хочется. - А вот я хочу стать большим человеком. Знаешь, говорят мне, что мол пухлый я и вонючий. Что поделать! Я тебе клянусь, в дезодоранте чуть ли не купаюсь, а толку ноль. А то, что пухлый… знаешь, это все мода. Жил бы я лет двести назад, был бы красавцем из красавцев. А так, хочу большим человеком стать! С людьми договариваться хочу, вопросы решать, а у серьезных деловых людей и задачи интересные, и жизнь. - Бизнес хочешь начать? - Не обязательно. Можно и в политику пойти, хотя с деньгами оно обычно само приходит. Знаешь, что меня пугает. Вот мы с тобой живем, пьем пиво, смотрим на город прекрасный, а пройдет время и что останется. Я умру ты умрешь и все наши знания, страсти, радости, победы, все канет в лета. Я не хочу так! Хочу как этот Роб-креститель! Вон видишь, сам помер черт знает когда, а храм его имени стоит. Горел – не догорел, кто не спросит, что за храм ему ответят- храм Роба-крестителя. И сразу понятно кто этот Роб и чем прославился и вроде уже и не просто мужик, что жил давным-давно, а след в истории оставил свой. - А ты думаешь успеешь? - В каком смысле? - В прямом. У моего отца похожая мечта была. Только он в церковь подался. Я лично его никогда не знал, только по слухам о нем и узнавал. Был он многообещающим учеником семинарии, и рост по карьерной лестнице был, в кардиналы метил. Да только после, говорят, его кто-то подставил. Просочились слухи, что мол отец не прочь предаваться любовным утехам. Собственно, правдивы были слухи, а то меня и не было бы. Так вот, остался мой отец настоятелем в этом приходе. Так всю жизнь в нем и провел. Говорят, устал он и разочаровался. Перегорел. Не успел. - Погоди, ты говоришь о… - Да, да, да! Мой отец тот самый настоятель, что сгорел вместе с этим храмом. - Извини… - За что ты извиняешься, я сам тебе все рассказал. К тому же я его не знал, чтоб сильно скучать по нему. В воздухе повисла тишина. Каждый думал о своем. Новую тему никто не начинал. Пивная банка упала на землю, и покатилась с грохотом вниз. - Слушай, Степан! – послышался уже подвыпивший голос Макара. - А, все же, вот если подумать, какая у тебя мечта? Только давай не умаляй своих достоинств. Я тебя, Степка, знаю, ты же почти титан духа, а большому кораблю большое плаванье. Так что не мелочись в мечтах о своем будущем! - Может главное научиться быть просто счастливым в обычной жизни? И разве есть что-то плохое в том, чтобы мечтать о чем-то малом? Там о житейском счастье или… Пьяное шипенье и резкое покачивание указательным пальцем остановило Степана. - Мечтать об этом может и не плохо, но порочно. Потому что лживо. Хоть что мне скажи, а я не поверю. Не поверю, что человек может всерьез считать своей самой сокровенной мечтой что-то такое абстрактное и не определенное, как тихое житейское счастье. Нет. Согласен. Многие просто не придают своим мечтаниям должного внимания, и делают вид, что житейского счастья в качестве его путеводной звезды по жизни будет хватать. Только чем больше они про себя это говорят, тем более они сами себе врут. Я, Степка, глубоко убежден, что даже самый последний, скажем, работник-подметальщик в глубине души хочет в жизненных войсках дослужиться минимум до полковника. Макар громко отрыгнул. Степан за все время монолога даже не глянул в сторону Макара. Он глядел на очаровательный закат. - А, по-моему, бред ты говоришь, дружище! Полный бред. - Ну, жизнь твоя, решать тебе. Только я вот убежден, мечта умного человека такая, что требует ради ее достижения преодолеть все в этом мире. И в первую очередь себя. Потому мелкие мечты не могут быть подлинными. В мечтах нужно взлететь. Смеркалось. Машины внизу сновали туда-сюда, и запах горячей резины разносился ветром у подножья горы. * * * - Степан Лавринович! Степан Лавринович! Куда же вы собрались? Право, у вас еще очень много дел, да и… - Вам разве не передали? На сегодня все! Все необходимые и важные решения были приняты. Не так ли? - Ну, да, но… - Так что прошу не беспокоить. Дверь, мокрая от дождя с наружной стороны, захлопнулась. Секретарь еще пару минут глядел Степану вслед задаваясь одним вопросом, куда в такой час мог направиться господин заместитель губернатора области. Они оказались в этом городке случайно, дороги впереди были заблокированы грязево-каменными завалами. Пришлось остановиться здесь и решать все проблемы дистанционно. На улице моросило. Людей на улицах было мало, а те, кого непогода таки застала на улице, пытались побыстрее скрыться в своих убежищах. Город довольно сильно изменился с того времени, как Степан со своим другом Макаром беззаботно пили пиво, глядя на закат. Былая уютность улиц сменилась старческими морщинами. Узкие и кривые улочки заканчивались переулками с неказистыми домами и заборами. Город старел, погружался сам в себя, приобретая некую скучную, захолустную провинциальную эстетику. Им не занимались местные власти, да и сами местные были не лучше. Городом не занимался никто. Все старело и ветшало. Фонари не горели, улицу освещал только неоновый свет билборда. На нем красовался успешный и элегантно одетый человек с шикарными часами на руке. А вокруг него словно парила разнообразная электронная техника от смартфона до микроволновой печи. И надпись «дешевое и качественное – лучшее сочетание». Степан ухмыльнулся про себя: «Какой же умник придумал этот слоган?» Дешевое и качественное - одно исключает другое. И лучшего места для этого слогана было не придумать. Прямо перед бил бордом тусовалась кучка бродяг перед аптекой, они шептались, засовывали руки в карманы, суетились. Последнее время бродяги скупали в аптеках какую-то спиртовую настойку. Вот уж точно дешево и качественно. Спина уже совсем промокла, когда Степан начал подъем на гору. На гору, где он когда-то работал. Горнолыжный комплекс – некогда краса и гордость города, находился теперь в плачевном состоянии. Владелец его оказался в центре громкого скандала, репутация была подорвана, инвестиции прекратились и постепенно комплекс пришел в упадок. Не последнюю роль в этом сыграла и эпидемия. Оказалось, что астронавты могут привезти на Землю не только полезную информацию и образцы грунта, но и первую внеземную жизнь. Удивительно, как такая непредсказуемая мелочь, как вирус, может опрокидывать целые страны. Последствия оказались не столь ужасающими, как о них трубили паникеры, но сложности затронули все области жизни человека. Бактерии ведь нельзя убить из дробовика и даже низкие звуковые частоты тут не помогут. Капли дождя стекали по грубому и жесткому лицу Степана. Они просачивались через плотную ткань пиджака и струйками стекали по спине. Ему нужен был этот дождь. Дождь нарастал, и ему это даже нравилось. Степан устал. Проблем было по горло, и он не успел разобраться, как минимум, с половиной из них. Опять в области вспыхнули забастовки. Они всегда возгорались вслед за забастовками в столице. Социальная несправедливость, рост цен, злость на правительство за несоблюдение законов, все это объединяло людей. Типичное явление для последних лет. Только на этот раз они закончились кровью. Двумя убитыми. Это раззадорило и взбесило массы, и они выплеснулись на улицы. Ведь бастовали все, от право радикалов, до эко-активистов, даже духовенство вышло поддержать народ. Губернатор был преклонного возраста и не отличался высокой работоспособностью, и Степану Лавриновичу самому приходилось вникать во все премудрости службы. Сейчас он был на пределе. И судьба как будто специально подсунула ему этот городишко его молодости. Прогулка радовала его несмотря на потоки воды. В последнее время его сознание раздирали какие-то внутренние противоречия. На службу он пришел с четким намерением плодотворно работать на благо общества. Но со временем просто незаметно встроился в уже существующую систему... Вот и храм. Теперь он выглядел более канонично, исчез блеск туристической мишуры, теперь он был величественный и строгий. Все было как надо. Исторический храм в провинциальном городке. Кладбище? Действительно кладбище. Оно было обнесено даже забором. Это было удивительно. Он знал, что до пожара тут было кладбище, но потом втихую его начали сносить. Скандал был большим тогда. Самые упертые даже писали гадости на рекламных постерах курорта. Но в итоге все замяли. Как-никак владелец курорта был главным работодателем города. Дверь отворилась от легкого толчка. Пахнуло благовониями. Основное освещение было выключено и внутри было мрачно. Но Степан сразу понял, храм восстановили и вернули ему былое величие. Теперь это самый настоящий храм, а не просто туристический объект. Святые взирали с потолков и стен своими понимающими очами. В центре около алтаря, сидя на коленях, молилась фигура в черном. Однако, услышав шум открывающихся дверей, фигура приподнялась и быстро зашагала к Степану. Это было несколько неожиданно, он не предполагал, что человек так резко перестанет молиться. - Здравствуйте, добрый человек, вы по поводу похорон? Я надеюсь вы все уладили со справками и гробовщиками? Вопрос был настолько неожиданным, что Степан сразу не понял, что у него спросили. Он смотрел на матушку и медлил с ответом. - Добрый человек? Так что? У вас все улажено? Повторила она свой вопрос - Да, абсолютно все! Я как раз пришел к вам уточнить финальные детали. Опыт политика научил его быстро находить ответы на любые вопросы. - Что ж, тогда давайте обсудим время и еще… - Сестра, сестра, позвольте, а где святой отец? - Отец Никодим сейчас болеет, он человек старый, сейчас дожди, так что за храмом сейчас смотрю я одна. Но вы не беспокойтесь! Он обязательно отпоет покойника. - А вы что же? Если батюшка болен? Почему бы вам этого не сделать. - Типун вам на язык – грех большой, не по сану мне отпевать покойников! - А, что ему станется то? Пол сменит на том свете оттого, что не мужчина его отпевал? - Попрошу не богохульствовать в божьем доме, - строго проговорила матушка, - Грех это! Грех это тяжкий, говорю. А будете богохульствовать, попрошу покинуть храм. - Интересно получается. Значит отпевать покойника, будучи женщиной, грех, а прогнать человека, просящего о погребении, можно. Интересно мне, что тут грешнее. Матушка укоризненно посмотрела и промолчала. Степан решил разрядить обстановку. - Вы уж извините меня, но похоже мы друг друга не поняли. Я никого хоронить не собираюсь. Разве самого себя. Меня, наверное, с удовольствием убили бы скинхеды, прокляли попы и отпели эко активисты. Он помолчал немного и добавил - Я к вам, собственно, исповедаться пришел. - Говорю вам, болен отец Никодим. - А что же вы? И это, тяжкий грех? А что у вас тут не есть грех? Что, совсем никак нельзя? - Исповедовать может только священник, уж где-где, а тут я вам точно помочь не смогу. - Ну хорошо, а если я у вас не исповеди, а совета спрошу. Совет дать это тоже грех тяжкий? Или нет? - Можем, конечно, и поговорить. Неуверенно произнесла монахиня. - Вот и отлично! Давайте присядем. Как только они присели на лавку, его былая уверенность куда-то исчезла. Он даже как-то запаниковал. Вдруг почувствовал себя потерянно и даже стыдливо что ли. «Глупость какая!» – подумал Степан про себя, - «Такой пустяк! И что это я так разволновался!? Зачем пришел?» Такого смятения он не помнил даже тогда, когда на его первой пресс конференции ему задали вопрос о том, что он думает про протесты против билля Мориссона. Единственно, кого он знал с таким именем, была обезьянка –маскот Морис, что красовалась на упаковках с мороженым. И даже тогда он не чувствовал себя так потерянно и глупо. И ударив себя пару раз по коленям, он спросил - Довольны ли вы, матушка, своей жизнью? Я имею ввиду, как часто мы, сделав то, о чем давно мечтали, получаем в конце всего чувство удовлетворения? Матушка широко открыла глаза. В храме повисла тишина. «Что это я? От кого я хочу получить ответы на мои вопросы? От этой монашки? Абсурд!» Он быстро встал. - Нет, нет! Продолжайте! Можете быть уверенны, что я выслушаю вас. И будьте спокойны, о том, что вы мне скажете больше никто не узнает. Я давно живу здесь, выполняю свои обязанности по храму, и практически не выхожу в город. Я думаю будет гораздо лучше, если я спрошу у вас кое что, а вы постарайтесь мне ответить честно. И коль нам с вами, я смотрю, говорить долго, давай, мил человек, перейдем на ты. Не возражаешь? Степан кивнул. - Ты видимо не здешний? - Эм. Почему вы так считаете?? - Городок у нас маленький, и я многих знаю. Но я уверена, что ни один из них не пойдет в такой ливень к церкви пешком. Да еще и в таком дорогущем костюме. Степан оглядел себя, свои промокшие брюки, туфли и вдруг, немного повеселев, спросил. - А, может я просто безумен? Или безрассудный? Ты еще хочешь поговорить со мной? - Вот кого-кого, а местных безумцев, дорогой мой, я знаю всех по именам. - Так ты не здешний? – повторила она свой вопрос. Степан сел на лавку, сложил ладони вместе и наклонившись, ответил. - Не совсем. Я жил тут довольно много лет назад. Но если говорить про настоящий момент, то я определенно не здешний. - Тогда, другой вопрос. Ты ведь богатый человек? - Весьма. Да, особенно сейчас. Я думаю после того, как случилась вся эта дичь с пандемией, а после экономический кризис… мне, наверное, в этом плане повезло. Знаешь как говорят, кому война, а кому… Одним словом, везде не плохо живется, если знаешь куда и как пристроиться. - И что же вынудило богатого человека, в такой поздний час под проливным дождем пешком идти на гору? Ты даже не умудрился снять свои дорогие часы или взять зонтик. И не знал есть ли тут кто-нибудь вообще. Степан рассмеялся, и раз даже хлопнул в ладони. - А, я вас подловил. Я всех так ловлю! Эти часы не стоят больше пятидесяти баксов на самом деле. Особенно это забавно в кругу коллег, когда они угадывают их стоимость. Меня это очень забавляет. Степан протянул часы матушке. Она отвела его руку и покачала головой. И хоть Степану не очень-то хотелось глубоко нырять в свое детство, он все-таки кратко поведал служительнице, где он родился и кем является теперь. - Я бы мог часами рассказывать тебе о своей работе, о протестах и требованиях. О том какое распутство и порок царит в структурах власти. О том, куда все катится и почему никто с этим ничего не хочет и ничего не будет делать. Но…зачем я здесь? Я не знаю, зачем я пришел в эту Богом забытую церковь. - Может, в этом и есть все дело? Ты просто устал, устал от дел, от грязи… - Устал?!! Когда я устаю, я иду пить пиво или еще что покрепче. Иду в баню с друзьями, если только их можно назвать друзьями. И я уже ко всему привык. Если я занимаюсь тем, чем я занимаюсь на этой должности не один год и до сих пор не бросил, значит все путем. Ведь так? - Ты спрашиваешь или утверждаешь? Если ты добился того, чего добился, значит ты мечтал об этом и стремился. Может нужно не достигать и не бороться, а просто научиться быть счастливым там, где ты есть? - А ты, дорогая моя, счастлива там, где ты есть? Зачем пошла в послушницы? Ты живешь одна в этом каменном ящике. Каждый раз просыпаясь, ты идешь в центр этого склепа, заполненного сырыми пустыми скамьями, выполняешь кем-то придуманные ритуалы. Ты поддерживаешь в нем порядок, моешь, чистишь. Все твои собеседники, я предполагаю, это обездоленные безумцы. - А ты? Ты тоже безумец? В данный момент мой собеседник ты. И тем не менее я просто живу в этом, как ты выразился, склепе, а ты прошел к нему под ливнем на самую гору. Моя усталость спокойная, рутинная, от твоей же, как мне кажется, тебе хочется выть? Я не права? - Права, права. Хочется! Все разметать хочется, уничтожить с корнем. Да так, чтоб насовсем. Знаешь… Степан внезапно переключился. - У меня был друг, мы любили с ним выпить пива и поболтать обо всяком. Я никогда не ставил себе никаких великих целей. Однажды он сказал мне, что у человека не может быть малой мечты, ибо малая мечта, это или мелко, или лживо. Собственно, он и мечтал по-крупному. Бизнесменом крупным стал. Большими деньгами ворочал. А сегодня я увидел потертый билборд с рекламой, как он втюхивал всем свою продукцию и вспомнил его кончину. Знаешь, кто-то великий сказал, что о человеке нельзя судить до самого конца. Только после смерти можно ясно сказать о том, что он из себя представлял. Ведь это его финальная точка, и после он не изменится. Так вот, наш мечтатель добивался и добивался высот. Только вряд ли, попивая со мной пиво и глядя на закат, он видел себя, заколотым очередной шлюхой при попытке изнасилования. Обнаружив эту информацию в интернете, я подумал: «Значит так в наше время умирают мечтатели?». - Может ты просто в тайне завидовал ему? Его способности мечтать по-крупному, добиваться чего-то…Он был для тебя примером для подражания в этом смысле. И вдруг такой конец. Тебя беспокоит какой конец себе зарабатываешь ты? - Ты обезумела?! Кому завидовал? Макарке что ли? - Тогда чего ты злишься, злорадствуешь? Ты же добился того, к чему стремился? - Да добился я, добился! И с хорошими намерениями шел во власть. Изменить мир к лучшему! Мы социал-демократами были с действительно светлыми побуждениями. Только от наших былых идей, наверное, только полная свобода нравов и осталась. И то не для всех. Я же никогда не ставил себе целью ничего больше, чем небольшой личный комфорт. Усердно трудился, чего-то добился. И что? А теперь я смотрю в будущее, а там лицемерные танцы в верхах под героином, безнравственность, запредельное жлобство, цинизм. Что меня ждет? Беспечная старость с кучкой знакомых, но без друзей? Или смотрю в прошлое и думаю о том, что имей я в жопе кипу амбиций и долгосрочных целей, на сколько бы я раньше закончил свою жизнь в героиновом угаре? Год, два назад? - Тебе покаяться надо, тогда глядишь и отпустит тебя. Как загнанный зверь мечешься. Ты сказал, что уже несколько лет работаешь во власти и у тебя все путем. Не правда твоя. Ведешь никчемную свою жизнь, потому что боишься не соответствовать. По сути ты раб и сам находишься в плену своих убеждений. И ты вправе их поменять. Не зря Господь нам даровал свободу воли. Степан разразился приступом нервного смеха. Это был злой смех человека, припертого в угол. - Свободу воли? Да это же смешно! И в чем свобода?! Не неси чепухи! Ты сидишь в этом храме, я сижу в этом треклятом месте заместителя просто потому, что в этой жизни ни ты ни я больше ни на что не годны. И не надо говорить, что все можно изменить в любой момент! Нет нельзя! Да и нельзя было никогда! Тебя и меня, всех нас сюда привел случай. Меня в гадюшник, тебя в каменную темницу. И если уж говорить на чистоту, уйди я со своего места, я уже не смогу довольствоваться меньшим. Пусть я и пью, как свинья до потери сознания, но это лучший алкоголь в стране. И на меньшее я не согласен! - Так зачем же ты пришел сюда? На гору. Ночью. В такую непогоду. Ты ведь пришел сюда, чтобы оправдать себя в своих собственных глазах, найти внутреннюю гармонию, просвет в своей жизни. - Я пришел решить свои вопросы. - В храм идут не потому, что в жизни что-то не удовлетворяет, а идут чтобы спасти душу. Чтобы оправдаться в собственных глазах, мы убеждаем себя, что бессильны что-то изменить, а на самом деле мы просто безвольны. Матушка встала и пошла прочь. - Это я то безвольный?!! Степан вскочил на ноги, выхватил из кармана пистолет, щелкнул затвор. Матушка испуганно обернулась. Перед ней широко расставив ноги стоял Степан. Он приложил дуло к своему виску, рука слегка подрагивала. - Ты думаешь мне слабо сейчас выстрелить?!! Умри я сейчас, по крайней мере закончу жизнь по собственной воле плюс-минус достойно. Это будет… - Это будет лучшим подтверждением твоей несостоятельности. Прошагал через весь город к церкви под дождем, чтоб поплакаться стареющей женщине, а после не выдержав напора очевидных фактов, вышиб себе мозги? Ты говорил, что только после смерти мы можем по-настоящему сказать о том, какой был человек. И что скажут о тебе? Что ты человек, который не смог придать своей никчемной жизни смысл? Подумай, прежде, чем сделать такой выбор. - А что же ты? Ты, которая не имеет ни смысла, ни сути без этого склепа, без этого убогого памятника лицемерию. Все эти образы на потолке… Это они составляют твою компанию? Живешь тут одна в тупой и слепой уверенности, что после за все труды тебе воздастся? Открой глаза! Ты живешь в аду и рая на той стороне не будет! - Может ты и прав. Может. Мир действительно похож на ад. И нет у меня никакой другой цели, как только спасаться и молиться. Духовно расти можно только постепенно. Духовная жизнь вещь не простая. Может я и нахожусь в слепом неведении. Но тем не менее сравни. Передо мной стоишь ты неуверенный и разочарованный, готовый вышибить себе мозги, и я простая монахиня, у которой вся ее маленькая жизнь ценнее всех лет твоей карьеры. Ты пришел сюда сделать выбор. Так сделай его! Повисло молчание. - Да. Ты права. А выбор я уже сделал… Прогремел выстрел. Он стал финальной жирной точкой этого выбора. Тело монахини рухнуло наземь. Ее спокойное и невозмутимое лицо пошатнулось и замерло на веки. С потолка на нее по-прежнему взирали лица святых. Степан шел к выходу, пряча пистолет в карман. Дверь издала протяжный звук, пахнуло свежестью. В руках возник телефон, и пальцы привычным движением набирали знакомый номер. Послышался гудок. На той стороне ответили. - Мы уезжаем, - сухо сказал Степан. - Степан Лавринович, так дороги же… - Я говорю, мы уезжаем! Немедленно! Пакуй вещи. Степан выключил телефон. Дождь уже стих. По дорогам, ведущим вниз с горы, текли ручьи. Степан шел легко и быстро. Он как будто оставил там вверху на горе все то, что мешало ему раньше жить. Он шел и думал. Думал, что вся эта порочная система может существовать только из-за молчаливого согласия обычных людей, которых ничто не терзает и не мучает совесть, потому что жертвы находятся от них далеко. Еще он думал, что ему нужно будет поменять промокшие ботинки, что нужно обязательно купить настоящие дорогие часы. В его голове роились великие цели. И сегодня он понял одну вещь. Вся штука была в том, что его игра, по сути, лишь одна шахматная клетка на всей доске. Так пускай же ему хватит воли отыграть все свои ходы подобающе.