Василиса

Вообще-то Келегорм отвык удивляться ещё дома — когда у тебя шестеро братьев, отвыкаешь быстро. Твои стрелы в кастрюле с супом? Ну и ладненько. Из окна летит мятая бумага? Ну и пусть летит. В одеяле кто-то вырезал дырку в виде волчьей головы?.. Возьму другое. Отец иногда сгребал мать в охапку и протанцовывал с ней весь нижний этаж, старшие братья, мокрые от росы, влезали в окна по ночам, и никого из них Тьелко никогда ни о чём не спрашивал — ну, как подрос, конечно, так и перестал. Спокойнее будет. Но такого, как сейчас, он не видел даже во сне, даже с похмелья. Во-первых, вокруг был лес. Лес — это ладно, это даже хорошо, но это был какой-то чёрный лес, воистину непроглядный. И без запахов. Келегорм попытался кого-то расслышать — хоть птичку, хоть зверюшку, хоть зайца, хоть сойку –но всё молчало. Не лес, а бурелом — высохший, тёмный, и тьма была — как в Амане перед Исходом. Он на ходу отломил листочек от ближайшей ветки и тот рассыпался в пальцах — прах какой-то, а не лес… Во-вторых, рядом шагал Куруфин. Ну шагал и шагал, кто запрещал иметь общие сны — но на нём было… одеяние. Какой-то плоский, но высокий, в три этажа венец, походящий больше на женское украшение. И рукава! Такими рукавами в танце можно было бы отхлестать всех рядом оказавшихся и не заметить. А юбки! А ряд мелких пуговок! Нет, даже во сне ни за что бы Искусник это не надел. Из-под юбок виднелись обычные штаны и сапоги, и это хоть немножко взбадривало, потому что в руке Куруфин держал палку, а на палку был надет череп.  — Брат, ты что? Куруфин отвёл черепом попавшуюся на пути еловую ветку. Череп мигнул белым светом. Ель рассыпалась в пепел. — Ты только на меня его не направляй, — попросил Тьелко, вытряхивая пепел из волос. Келегормом в этом сне быть не получалось: ткнулся было в ладонь Хуан, но и на нём была табличка «Серый волк (Сивка Бурка-Вещая каурка)». — Какая ещё каурка… — тут только Тьелко посмотрел сам на себя. Нет, никаких взрослых имён, определённо. Он и сам-то одет балроги знают как: красные сапоги, красный не то плащ, не то куртка, и венец сполз набекрень — незнакомый венец. И за спиной пустой колчан. — Иван Царевич, — пояснил брат внезапно. — И у тебя в супругах некая лягушка. — А ты тогда кто? — А я Василиса. То ли прекрасная, то ли премудрая, то ли и то и то. — Нет, погоди, прекрасный — это я! — Тьелко даже остановился в возмущении, но тут мимо них проскакал всадник — весь в белом, и конь белый, аж глаза режет. — День-брат, — сообщил Куруфин и надвинул свой псевдовенец чуть не на глаза.