Поезд остался

Это был очень странный дождь — насколько у нас в Ехо вообще может быть применимо понятие «странный». Как будто его вызвал кто-то вроде Шурфа, но как раз Шурф сообщил, что за последние дни ничего этакого с погодой не проделывал. Дождь этот пах гарью и морем одновременно и напоминал чужой сон под утро. — Смотри, — я подставил ладонь под тёплые капли и рассеянно лизнул, — солёная. — Надеюсь, ты не обидишься, если я не последую твоему призыву, что бы он ни значил. Мы сидели в очередном кафе, на улице, за столиком таким изящным, что я и чашку ставил с осторожностью. Шурф то ли еле уловимо сменил внешность, то ли старательно не хотел лишнего внимания — во всяком случае, нас перестали замечать, как только принесли камру и пирожки с жареным сыром. — Будто вот-вот встану на след и тогда уже не смогу остановиться, — сказал я вслух, то ли для Шурфа, то ли для себя. — Будто вот-вот что-то случится. Надеюсь, на сей раз обойдёмся без падающих принцесс. — И без поездов, — добавил мой друг. Как в воду глядел. *** Я проснулся под стук колёс, а потому пару мгновений ни о чём не думал. Если я в поезде — значит, всё в порядке. Дорога, куда бы она ни вела, сама по себе благо, и кто я такой, чтоб ему не радоваться. Штору кто-то уже поднял, и в окно было видно море. Я пялился на него, даже толком не выпутавшись из одеяла, да нет, из плаща, откуда в поезде плащ, чей это вдруг? Море было прозрачное и ровное — наверное, мелкое, бледно-голубое, под тихим бледным солнцем. Хорошее море. Наверняка Агатино — новое или старое, с историей — вот-вот вспомню название, вот-вот пойму… Но вспомнил я только одно: я же её убил. Я сам убил Агату, потому что она хотела невозможного. Или не так — я сам убил Агату, потому что она пыталась воплощать свои миры за счёт чужих сил, да и жизни забрать была не против. Такая славная Агата, лучшая Агата. И что я делаю в её бессмертном поезде? — Что я делаю в твоём поезде, если ты умерла? — спросил я вслух с какой-то меня самого удивившей требовательностью. И уже даже почти представил Агату на полке напротив: сидит, сжимает в пальцах какой-нибудь наспех придуманный подстаканник, хмурится: мол, ну, умерла и умерла, и что, ты теперь даже говорить со мной не будешь? И вообще, ты сам… Море искрилось. На полке напротив действительно кто-то сидел — кто-то высокий, он согнулся в три погибели и держался за верхнюю полку, видимо, чтоб уж точно случайно не удариться. В волосах у него чёрные пряди чередовались с седыми, а с сапог сыпался песок — прямо на розовый смятый коврик на полу. — Я думаю, это вместо корабля, — пояснил загадочный тип, вежливо мне кивнул и всё-таки приложился головой. Сказал: — Ну уж конечно, — и сапогом расправил коврик, как сумел. Опять согнулся, хмурясь: — Они что, думают, я должен сидеть на полу? Или стоять? Не слишком ли мелко наказание? — Тут в коридорах иногда бывают стулья, на которых ты мог бы сесть прямо, — сказал я машинально. — Это твой плащ? — Да, — он кивнул, — можешь оставить себе, — и выглянул в коридор. В другие окна тоже разливалось море — всюду море, кругом одна вода, мы ехали по песчаной косе, и, кажется, вдали виднелись острова. Они сияли. — Это нарочно, — сказал мой товарищ, — чтобы смотреть, смотреть, но никогда не разглядеть. Не прибыть никуда. Ты тоже пленник? — Нет, — вот уж кем-кем, а пленником я быть не собирался. Даже в Агатином поезде. — А ты не порождение Агаты?.. Ни на какое порождение он похож не был. — Я порождение злой судьбы, — он фыркнул, — воистину, воплощённая насмешка. Я не хочу тебе зла, чьим бы ты ни был прислужником, путник. Тьмы в тебе нет. — Спасибо, — поблагодарил я чуть растерянно. Его глаза и море были схожего цвета, только в море он был пронизан солнцем, а у него как будто приглушён. Как будто я пытался заглянуть в дом сквозь закопчённые стёкла. И, кстати, его руки — я не заметил сразу, до чего грязные у него ладони, будто измазанные в угле — и, кажется, в крови. — Ты можешь объявить мне волю рока? — спросил он почему-то с любопытством — мол, что тут ещё этот рок для меня выдумал? — Буду ли я пленником этой дороги до скончания времён? И, — он помедлил, — может ли быть такое, что тебе ведомо нечто и о моих братьях? — В конце вагона должна быть вода, — ответил я невпопад, — можешь пойти и смыть… вот это вот всё. Как тебя угораздило, дружище? А что до чьей-то воли — уж поверь мне, знал бы — сразу бы объявил, когда тебя увидел, и никаких проволочек. Он как-то резко выдохнул, и я подумал, что с него станется, например, с мясом вырвать дверную ручку и ударить меня по голове. Но он выдохнул ещё и ещё, и наконец рассмеялся, прикрываясь ладонью, пачкая лицо. — Угораздило! Хорошее слово. Вот как нужно было называть песни, а теперь… — он оглянулся и пожал плечами, — теперь нет даже арфы. Да и толку. Благодарю тебя, но ничего уже не смыть. — Один мой друг пытался уничтожить мир, — я сам не знал, зачем это сказал. Никогда не любил обобщения и всяческие окончательные выводы. — Я имею в виду, мир целиком. Даже разрушил один город. — Это мне знакомо. — Совсем разрушил. Стёр с лица земли. — И это тоже. — По крайней мере, ты не покушался на целый мир сразу. Не покушался же? Он помотал головой. — Так вот, а теперь он вполне доволен жизнью. Смыть, может, и нельзя, но… — Благодарю, но утешения я не просил. Я просил ясности. Тоже мне, умник, кто ж её не хочет. Вот я, например — сколько уже здесь еду? И куда? Как это ощущается из Ехо — опять куда-то сгинул-почти умер? — Скажи мне тогда, — я опять вспомнил Агату, — ты хочешь стать бессмертным? Ты о чём-нибудь думал, когда умирал? Ты вообще-то умирал? — Нет, — он пожал плечами, — но пытался. Но я и так бессмертен. Нет смысла желать того, чем наделён с рождения. Я хочу встретить братьев, даже если для этого придётся оказаться во Тьме, но мы едем, едем и едем, а ты всё болтаешь. — Ты что думаешь, я тебя убивать сюда явился? — А ты бы мог? — он посмотрел на меня, прищурившись, и сам же себе ответил: — Мог бы. — Ещё чего! А потом я подумал об этой его Тьме. Наверное, — только наверное, если он правда хочет смерти и свободы, и встретить братьев, кто бы они ни были — я мог бы показать ему Хумгат. Почему-то я был уверен, что коридор между мирами его примет.